— Ничего другого я от тебя и не ожидала. Но учти, патрон, я присмотрю за ее сценическим гардеробом и глаз с нее не спущу!
— Не сомневаюсь.
— За тобой я тоже буду присматривать, — грозно проговорила Вивьен.
— Правильно! Никто никогда не верил режиссеру на слово.
— Вот сейчас ты вполне готова, — сказал Жак Шарль Еве, когда та вошла в гримерную на следующее утро после своего дебюта, — и можешь приступать к работе.
Ева изумленно посмотрела на него.
— Но… я не понимаю…
— Вчера ты покорила Париж. Аудитория вынесла свой вердикт. Зрители влюбились в тебя, Мэдди. Только они могут даровать такую любовь, и раз уж это произошло, так будет всегда. Это победа, безусловная победа. Взгляни на обозрения в газетах. Это слава, Мэдди, самая настоящая слава! Поэтому я и говорю, что ты уже готова, и надо начинать работать.
— Я все еще не понимаю, что вы имеете в виду. — После вчерашних оваций и букетов с записками, которые еле вмещала ее гримерная, Ева ждала от Жака Шарля таких же комплиментов, как и от других артистов, но совсем не этих бессмысленных слов.
— С тех пор как я впервые увидел тебя на сцене, Мэдди, я никогда не думал о тебе только как о певице. Один выход — всего лишь первый шаг в твоей карьере. Это необходимо, разумеется, без этого невозможно покорить публику, но это же может погубить большой талант. Таких возможностей, как у тебя, я не встречал долгие годы. Ты можешь стать звездой, средоточием ревю, ради которого оно, собственно, и создается. Значит, тебе нужно научиться танцевать и играть на сцене так же хорошо, как ты поешь. Будем учиться, девочка, будем учиться!
— Но…
— Ты не хочешь стать звездой?
Ева опустилась на диван и растерянно посмотрела на импресарио.
— Понимаю, — сказал он, — ты думала, что ты уже звезда. Это неудивительно после того, как тебя приняла толпа. Однако, Мэдди, есть звезды и звездочки. Ты пока еще звездочка, а не звезда, хотя и светишь очень ярко. Пока еще не звезда, и ты не займешь на небосклоне места, достойного тебя, пока не научишься держать в руках публику «Олимпии».
Увидев, что его слова ранят девушку, Жак Шарль поспешно добавил:
— Не пойми меня превратно, Мэдди. Ты имеешь полное право называть себя звездой, если считаешь, что для этого достаточно упоминания в программе — еще одно имя среди многих. Но если ты мечтаешь о том, чтобы когда-нибудь люди ломились в «Олимпию» только взглянуть на Мэдди, ибо именно она — гвоздь программы, или о том, что в один прекрасный день Мэдди прославится на весь мир и туристы будут драться за билеты в театр, если ты можешь вообразить расклеенные повсюду афиши… тогда нам с тобой по пути. И в понятие «звезда» мы вкладываем один и тот же смысл. Ну, так что ты скажешь?
Ева безошибочно разглядела в глазах Жака Шарля искренний восторг человека, предлагающего ей весь мир. Этот импресарио, приглашавший в театр исполнителей только по собственному выбору, читал — нет, был уверен, — что у нее есть шанс. И даже не один, а много.
— Ничего. Пока ничего, — ответила она. — Огромное вам спасибо, патрон, но пока мне нечего вам сказать.
— Нечего? — переспросил Жак Шарль, не веря своим ушам.
— Только, пожалуйста, не думайте, что я глупая или неблагодарная девчонка. Я… все еще в растерянности… Я так переволновалась вчера вечером, что всю ночь не могла заснуть. Я… просто не знаю, чего сейчас хочу.
— Понимаю, Мэдди… Это вполне нормально в твоей ситуации. Послушай, я дам тебе время подумать. Отдохни день, два… а когда будешь готова, приходи ко мне в кабинет. Нам предстоит многое обсудить.
Ободряюще улыбнувшись, Жак Шарль поспешно покинул гримерную и с досадой подумал, что не знать, чего хочешь, — ничуть не лучше, чем хотеть всего сразу. Если бы Мэдди хотела стать звездой, ей не понадобилось бы и тридцати секунд, чтобы согласиться на его предложение. А если бы она по-настоящему хотела стать звездой, то ворвалась бы к нему в кабинет еще сегодня утром, в ту самую минуту, когда он приехал в «Олимпию», чтобы немедленно узнать, какие планы у театра в отношении Мэдди.
В тот день, ближе к вечеру, за полчаса до того, как Еве предстояло одеться и пойти в театр, она сидела, сгорбившись, в кресле перед высокими окнами, через которые всего несколько месяцев назад любовалась долгими осенними закатами. Теперь эта сторона неба была почти темной, хотя день выдался солнечным, один из тех редких мартовских деньков, которые не дают парижанам пасть духом после затянувшейся зимы. В такие дни официанты бесчисленных кафе торопливо выставляют на тротуары столики, ожидая наплыва посетителей, хотя прекрасно знают, что завтра их придется убирать.
Ева взяла в дрожащие руки чашку с горячим чаем, чтобы немного согреться. Она мерзла весь день, даже во время репетиций с аккомпаниатором, хотя в театре было много посетителей, да и теперь, кутаясь в просторный халат, она никак не могла расслабиться и согреться.
Зачем, в сотый раз спрашивала себя Ева, зачем Жак Шарль сделал ей такое предложение? Ах, лучше бы ей не слышать искренность в его голосе! Боже, как вскипела у нее кровь, когда он заговорил о Мэдди, которая может стать величайшей звездой в мире мюзик-холла! Скромная маленькая звездочка, о которой он отзывался с такой теплотой… Разве ее вина, что она никогда не мечтала о большем, не позволяла себе мечтать о большем и не осмеливалась мечтать о большем, чем петь в «Олимпии»? Неужели этого недостаточно? Ведь став звездой, она потеряет Алена. Так зачем же искушать ее столь жестоко?
Встав с кресла, Ева стала искать теплый шарф, чтобы обмотать шею. В спальне она постояла несколько минут перед огромным дорогим шкафом, набитым костюмами Алена, открыла дверцу и вдохнула запах — единственное, что сохранялось в квартире от ее любовника в эти два месяца. Хотя Ева довольно часто посещала Алена в больнице, это было совсем другое. От этого характерного запаха табака, одеколона и масла для волос Ева почувствовала себя еще более несчастной. Сунув холодную руку под халат, Ева медленно провела пальцами по груди, пытаясь пробудить чувственную память о его прикосновениях и немного удовлетворить снедавшее ее желание.
— Ева, — позвал вдруг голос с порога спальни, и девушка, вскрикнув от неожиданности, быстро обернулась:
— Ален! Боже мой, Ален! Ах, как ты меня напугал своим внезапным появлением! Что ты здесь делаешь?
Смеясь над испугом Евы, Ален крепко обнял ее.
— Доктора отпустили меня час назад. Я хотел сделать тебе сюрприз. Ну, поцелуй меня. Да, так хорошо. Ах, как хорошо… В больничной постели поцелуи никогда не казались такими сладкими. Признаться, я боялся, что ты забудешь меня… Я очень рад тебя видеть, дорогая, как хорошо, что мне не удалось прогнать тебя в Дижон. — Отодвинув от себя Еву, он внимательно всмотрелся в ее лицо. — Ева, ты выглядишь как-то иначе. Я никогда раньше не замечал, чтобы ты красила глаза. Это делает тебя старше и не нравится мне. Кто тебя этому научил? Вивьен?
