– Не знаю. – Самокат добросовестно потряс трубку и даже врезал по ней ладонью. Не помогло.
– Ломоть!! – крикнул он уже по-простому, без всяких раций.
– Заткнись, – так же негромко приказал Неверов.
Его фонарь освещал грязную, в выщербинах, кишку тоннеля, по которому Ломоть пять минут назад ушел, чтобы определить источник странного звука. Свет отражался от мутного ручейка грунтовых вод, стекающих сюда через разломы и трещины в бетонной скорлупе, рисовал на камне быстрые нервные линии. Очень быстрые и очень нервные.
Дело в том, что Ломоть был одним из самых опытных бойцов «Тоннеля»… он натаскивал таких сопляков, как этот Самокат, он кулаком и сапогом вбивал им простые и сложные подземные истины… Он…
Да, и у него был с собой ПМ.
Он не мог пропасть без звука.
Разве что глотнул окиси углерода или провалился в промоину.
– Таран, найди Ломтя! Аккуратно, приготовь оружие!
Таран расставил напружиненные руки и, выставив вперед пистолет, механической походкой двинулся в темноту. Сейчас он был похож на робокопа. Неверов направил фо– нарь в его напряженную широкую спину. Но луч не бесконечен, и вскоре вооруженная машина для убийства растворилась в темноте. Только тревожно прыгающее пятно света обозначало его местоположение. Но вдруг и оно исчезло. Наступила зловещая тишина.
– Таран! – крикнул Косой.
– А-а-а-н… – откликнулось безразличное эхо.
Неверов внимательно слушал, но больше ничего не услышал. Тогда он схватил Хоря за шиворот, подсечкой сбил на колени, вцепившись в волосы, задрал ему голову и упер пистолет в темя.
– Эй, там!! – проревел он в пустоту. – Сейчас я вашему пацику вышибу…
Что именно он собирался вышибить Хорю, никто не узнал.
Леший с криком: «Мочи!» – внезапно повалился на холодный сырой бетон. Раздался непрерывный грохот, будто заработал проходческий щит или включился авиационный двигатель. Тьма, только что поглотившая Ломтя и Тарана, расцветилась яркими крестообразными вспышками красно-желто-зеленого огня. Плотный рой желтых, красных и зеленых светлячков со свистом помчался по тоннелю.
Неверов вздрогнул и запнулся. Самокат, который стоял чуть сбоку и сзади, придерживая Лешего, почувствовал, как ему в щеку ударилось что-то мягкое и горячее, какая-то слизь… которая, быть может, хранила в себе окончание фразы. Лязгнуло железо, послышался негромкий всплеск – упал пистолет. Неверов покачнулся, как пьяный, выбросил вбок руку и, шаркнув по бетону ногтями, рухнул на спину. Самокат услышал плотный звук, с каким голова Неверова врезалась в пол.
Самокат не мог поверить.
Нет, так не бывает… Его бывший командир, нынешний босс и атаман, человек из легированной стали – лежит в грязной воде с черной дыркой во лбу, словно куча хлама… Самокат, все еще находясь в ступоре, повернулся к Лешему, словно хотел прочесть у него в глазах ответ: так это все на самом деле или я просто сплю?
Но, повернувшись, он Лешего почему-то не увидел. Зато увидел Косого, голова которого медленно разлеталась на куски, как арбуз, по которому сильно ударили бейсбольной битой. А в следующее мгновение на затылок ему обрушился страшный удар. Сквозь огненно-оранжевый всплеск боли перед глазами Самокат с удивлением увидел, как стремительно приближается дно грязного ручейка, окрашенного бурыми змейками крови, которая гораздо, гораздо чернее любой самой грязной грязи.
Тьма продолжала грохотать, а свистящие светлячки продолжали лететь, щелкая об стены и с визгом рикошетируя. Потом все смолкло.
Хорь, как и Леший, лежал в мокрой грязи, закрыв голову руками. Когда наступила тишина, он снова стал на колени и замер, словно актер в немой сцене, тараща глаза в темноту зала. Леший встал, отряхнулся и содрал с головы Самоката заляпанный кровью «коногон».
Луч света выхватил приближающуюся фигуру – с маской на лице и огромными глазами, торчащими вперед, как объективы фотоаппаратов. Под мышкой был зажат автомат ППШ.
– Твою мать! – выругался Хорь. – Это что такое?!
– Здорово, Миша! – радостно воскликнул Леший и бросился навстречу фигуре. – Отлично сработано!
Фигура сняла инфракрасные очки, и они с Лешим крепко обнялись.
– Ты что, Лешак, умом тронулся?! – еще громче выругался Хорь. – Кто это такой?!
– Кто, кто! Партизан из аджимушкайских каменоломен! – с нервным смешком произнес Леший.
* * *
26 октября 2002 года, Москва
С утра старшего оперуполномоченного Евсеева вызвал к себе полковник Кормухин. Не сказать, чтобы неожиданно, – Юра чувствовал, что тучи сгущаются и начальник от– дела вот-вот затеется чинить расправу. Когда случаются ЧП, руководители всегда отыгрываются на подчиненных – «спускают пар», компенсируя собственные унижения от вышестоящего начальства и успокаивая нервы после перенесенных стрессов. Закон жизни. И смерти, кстати… Именно поэтому начальники и живут дольше подчиненных. Выпустил пар, успокоил нервную систему – и опять как огурчик! А тот, кому негативные эмоции выпускать некуда, накапливает их в себе, носит в сердце, бесконечно повторяет в памяти, зацикливается, переживает… Бац! – и готов инфаркт, инсульт, язва желудка или еще какая-нибудь гадость…
Сейчас момент для расправы настал самый подходящий. Лубянка четвертые сутки стоит на ушах, с тех самых пор, как оборвалась чечетка во втором акте «Норд-Оста», на сцену выбежали террористы с автоматами и начался совсем другой спектакль. Такого ЧП еще не было!
Три дня Контора напоминала проснувшийся вулкан: все клокотало, пахло жареным, коридоры то наполнялись возбужденными, охрипшими людьми, то вдруг пустели, вымирали, до вечера, когда проводились оперативные совещания на всех уровнях – начиналось с обсуждения у Президента, а потом волна тревоги, новостей, «накачек» и скорректированных планов скатывалась вниз: захлестывала штаб антитеррористической операции, падала на Коллегию и директора, потом на начальника Управления и, наконец, обрушивалась на отделы, то есть непосредственных исполнителей.
Ранним утром 24-го, кажется, числа Юра неожиданно встретил в уборной Иосифа Кобзона – хмурого, в непривычных свитере и джинсах, яростно трущего намыленные руки над умывальником. Юра поздоровался, Кобзон поднял глаза в зеркале, молча кивнул. Дежавю какое-то…
Вечером двадцать третьего октября, когда информация о захвате Театрального центра еще не попала в СМИ, но сотрудники уже получили оружие и бронежилеты и ожидали приказов, не зная, во что выльется беспрецедентная бандитская акция, Юра позвонил завзятой театралке Шурочке. Дома ее не оказалось, трубку подняла мама, от которой добиться чего-то было невозможно. На вопросы «где?» и «с кем?» отвечать она не стала, ядовито заметив, что считает это негигиеничным, и вообще собиралась швырнуть трубку.
– Дозвонитесь ей обязательно! – крикнул обеспокоенный Юра. – Слышите? Пусть возвращается домой и никуда не выходит. И пусть позвонит мне! Обязательно!
– Это что-то новое, молодой человек! – холодно ответила несостоявшаяся теща. – Почему вы вдруг позволяете себе командирский тон?! Лучше постарайтесь осилить Кафку. Это нужно не нам, а вам самому…
– Да потому…
Капитан Евсеев осекся. Никаких разъяснений он делать не мог. Поэтому постарался компенсировать умолчание многозначительными интонациями.
– То, о чем я прошу, тоже нужно не мне, а вам, – самым солидным и веским тоном, на какой был способен, сказал он, надеясь, что до родительницы дойдет вся серьезность положения. Ведь после размолвки он ни разу не звонил бывшей будущей родственнице. – Пусть Шурочка возвращается домой и сразу со мной свяжется!
Шура так и не позвонила. Позже он узнал, что еще за неделю до этих событий она в группе музейщиков-искусствоведов выехала по культурному обмену в Дрезден, вернулась в первых числах ноября. Но ее мама ничего не сказала об этом, хотя он названивал каждые полчаса. Потом несостоявшаяся теща просто отключила телефон.
Теперь все, казалось бы, закончено, по дымящемуся Театральному центру на Дубровке ходят оперативники, следователи и эксперты; рыщут по этажам кинологи с собаками. На экранах бесконечно повторяют снимки убитых упырей и упырих в пригодившихся черных саванах. Вот только чувства завершенности, облегчения – нет. Знакомый капитан из Управления по борьбе с терроризмом, вернувшийся после штурма – осунувшийся, закопченное лицо, глаза без ресниц, – так и сказал:
– Сейчас самая муть начнется, Юрка. Вот попомни… Все перевернут и говном перемажут…
Юра не поверил капитану, но вдруг в газетах, как по заказу, стали появляться статьи: «А нужен ли был штурм?», «Власть не стреляет, она договаривается!» – и десятки им подобных, которые действительно переворачивали все с ног на голову.
Сотрудники силовых структур скрипели зубами, а правозащитники всех мастей и «либеральные», хорошо оплаченные журналисты принялись причитать и жалеть молоденьких шахидок – «совсем девочек», которых спящими убили безжалостные спецназовцы.
