Читаем без скачивания Самозванцы - Сантьяго Гамбоа

В конце концов, важно было, что теперь он обратил на это внимание. Каким-то образом профессор Клаус заметил невидимую связь между парижской книгой, в которой прочел эту историю, и Пекином, который открыл ему самое важное в ее содержании. Единственное, в чем он был уверен, — это в том, что отреагировал правильно, взял верный курс. Лоти интересовался тем манускриптом. Иначе и быть не могло. С этой новой точки зрения Гисберт начал перечитывать дневник.

Итак, он последовал дальше по тексту и с удивлением осознал, что была часть книги, которую он не прочел и которая относилась ко второму путешествию Лоти в Пекин начиная с 18 апреля 1901 года. В первый раз Гисберт остановился на возвращении Лоти, примерно в ноябре 1900 года, и прервал чтение, предположив, что дальше последует повествование о его путешествии во Францию. Но, несмотря на то что Лоти уехал из Пекина, он остался в Китае и несколько месяцев спустя вернулся в столицу, поскольку произошло необычайное событие: Дворец императрицы, занятый немецким маршалом Вальдерзее, был разрушен пожаром, при котором погиб начальник генерального штаба, генерал Шварцхоф. Получив это известие, французский адмирал просил Пьера Лоти вернуться в Пекин, чтобы выразить соболезнования французского правительства и присутствовать на похоронах.

И тот вернулся, на сей раз поездом — железные дороги, разрушенные «боксерами», уже были восстановлены — и присутствовал на погребальной церемонии немецкого воина, который, как написал в дневнике Лоти, «был одним из самых больших врагов Франции».

После похорон Лоти решил на некоторое время остаться в Пекине, на что получил разрешение от французского адмиралтейства. Поселившись водной из комнат Летнего дворца, первый свой визит он нанес монсеньору Фавье, одному из епископов французской католической миссии. Встреча состоялась, когда тот руководил восстановлением собора, «который сверху донизу был окружен строительными лесами из бамбука». Епископ сообщил Лоти, улыбаясь с вызовом, что китайские рабочие, занятые на работах, — почти все бывшие «боксеры».

Здесь Гисберт почувствовал, как кровь прилила к щекам, потому что наткнулся на следующие строки: «Все экземпляры знаменитой книги сгорели, но, кажется, рукопись была спасена. Так утверждает гид, молодой человек, которого мне предоставила миссия. Он сказал, что слышат о книге и что пытался узнать побольше у бригады китайских рабочих, которые собираются вернуть первоначальный блеск фарфоровым крышам Дворца неба, этого чуда архитектуры, фасад которого вследствие боев посерел от дыма и картечи. Некоторые из этих молодых людей — бывшие восставшие бойцы, какие могут быть сомнения. Многие узнают друг друга по взгляду и молчат, никто не хочет больше смертей. Быть может, мое любопытство чрезмерно, но мне странно, что никто в этой неразберихе из криков, приказов и выстрелов не остановился и не подумал о рукописи». Последнее замечание Лоти показалось Гисберту многообещающим и интригующим: «Гид наладил с ними контакт, меня хочет видеть некто и узнать, что же возбудило во мне такой интерес». В последней фразе Лоти не упомянул о рукописи, и вообще он больше не возвращался к этой теме, но Гисберт был уверен — речь шла о тексте Ван Мина.

Несмотря на вычурность изложения, на количество деталей и персонажей, которые разгуливали по страницам книги, профессор, кажется, заметил, что Лоти использовал особый язык, атмосферу полунамеков, когда речь заходила о рукописи. В конце концов, он был гуманитарий и тонко чувствовал такие вещи. Потом Лоти поехал в Пекин, разрушенную столицу, вместе с полковником Маршалом, французским офицером. Они вместе пересекли Мраморный мост, тот самый, что Марко Поло с воодушевлением описывал в своей хронике. Потом Лоти уехал, уверенный, что присутствовал, как он выразился, при «крушении одного из миров».

В этом месте размышления Клауса Гисберта примяли новый поворот. Почему Лоти больше не упоминал о рукописи? У профессора возникли две гипотезы: первая — потому что Лоти больше ничего не удалось узнать, но, хорошенько обдумав, профессор отодвинул эту мысль на второй план. Вторая — Лоти обнаружил рукопись и решил не оставлять письменных свидетельств, потому что знал, что рано пли поздно он опубликует свои дневники, и боялся, что от этого будут неприятности. Вторая гипотеза была интереснее.

Гисберт включил свой диктофон и начал говорить:

«Отель „Кемпински“. Пекин. Два часа ночи.

Сегодня я получил несколько уроков. Первый носил характер исторический и, можно сказать, литературный. Я не знал, несмотря на проведенные мной глубокие исследования творчества Вам Мина, о существовании книги, которая называется „Далекая прозрачность воздуха“, и более того, мне не было известно о прямой связи, которая существует между этим текстом и восстанием „боксеров“ 1900 года. Несмотря на то что я человек без предрассудков, даже напротив, человек науки, мне трудно не сдать свои позиции перед цепью случайностей, поскольку именно книга Лоти о вышеупомянутом восстании толкнула меня на это приключение. Думаю, мой порыв, который возник в Париже, сейчас обретает смысл. Не нужно быть слишком проницательным, чтобы заметить, что я сейчас на пороге чего-то важного, может быть, великого. Моя идея заключается в том, что Лоти каким-то образом заполучил рукопись и, вне всякого сомнения, изучил ее — я не знаю, владел ли он китайским, но в любом случае он мог располагать доверенными переводчиками из Французской дипломатической миссии. То, что произошло дальше, лежит в области гипотез: увез ли он ее во Францию и вручил властям? Сохранил ли ее? Оставил ее в Пекине спрятанной с намерением вернуться или чтобы ему прислали ее, когда буря уляжется? Если существует миф, что рукопись удалось спасти, как сказал старый букинист, возможно, книга никогда не покидала Китая или же возвращена сюда. Это дело начиная с сегодняшнего дня станет главной целью моего путешествия».

Часов в восемь утра какой-то стук пробудил ото сна писателя Нельсона Чоучэня Оталору. Кто-то отрыл его дверь и тут же снова закрыл. «Кто там?» — крикнул он, все еще находясь во власти сна, но ответа не получил. С бьющимся сердцем Нельсон выскочил, и ему удалось увидеть посреди коридора двух портье, которые везли огромную тележку с чистым бельем. «Sorry, sir», — сказали они хором.

Он закрыл дверь и выругал их, потому что от грохота дрели он не смог снова заснуть.

Нельсон порадовался своей предусмотрительности: накануне ночью принял перед сном аспирин, поэтому, несмотря на тяжесть во всем теле, голова не болела. Потом он выпил апельсиновый сок и отправился в душ с намерением доспать под струей воды, в единственном месте, которого не достигал адский грохот стройки.

Часов в девять он вышел, чистый, свежевыбритый и пахнущий одеколоном, и прошел на одну из террас во внутреннем садике, чтобы позавтракать. Там тоже слышен был шум, и было еще кое-что похуже: полно пыли в воздухе. Оталора подумал, задыхаясь от ярости, что неплохо было бы позвонить из своего номера в туристическую компанию Остина, чтобы анонимно сообщить о заложенной бомбе, но потом вспомнил, что платить за международные звонки из гостиницы очень дорого, и решил попридержать негодование вплоть до приезда.

Вернувшись в свой номер, возобновил работу с письмами. В следующем, согласно порядку, в котором их сложил дедушка, говорилось вот что:

«Дорогой брат!

Дни величия прошли, но мы живы. Кровь бойцов в земле, на поверхности остались только развалины, кости и картечь. Но ничего не потеряно, потому что святыня — у нас в руках. Слова, которые одухотворяют нашу борьбу, так же как и наши законы, — в безопасности. Они проиграют, потому что не знают, почему выиграли. Мы же понимаем причину нашего разгрома. У нас есть преимущество. Мы пострадали, и это придает храбрости. Текст в надежном месте. Я сам руками, на которых высохло столько крови, вынес его из пылающего дворца. Три пули попали в мое тело, но я не упал, потому что соприкосновение с ним придало мне силы. Было ранено мое тело, но не дух, я бежал, сражался и снова бежал. Когда я добрался до убежища, кровь шла у меня из семи пулевых отверстий, но страницы были чисты. Они вскормят под солнцем будущего нашу победу.

Город полон солдат, выходить все труднее и труднее. Нас легко узнать, потому что наши тела в шрамах. На прошлой неделе в Сяньмене задержали четырех человек. Их попросили раздеться и, увидев раны на теле, решили расстрелять. Они наступают. Они следят и ищут под каждым камнем. Мы же станем тенями. Вчера один из братьев предложил нам спрятать книгу в надежном месте. Он говорил об одном иностранце. Он говорит, это особый человек, он с нами, потому что печалится и плачет, видя разрушенными наши дворцы. Он говорит, что этот человек помог женщине, над которой собирались совершить насилие, прежде чем расстрелять. Он не позволил этого и говорил о чести. Это первый иностранец, который говорит о чести. Если он поможет нам, у нас будет больше возможности спасти его. Нас загоняют в угол. Жизнь каждого — словно сухой лист. Он может ожить, но сейчас он сух. Может быть, мы и сможем довериться этому человеку. Люди видели, как он плакал перед мрамором, растоптанным лошадьми, и перед разрушенными статуями наших богов. Люди видели. Может быть, он сумеет нас спасти. Я поговорю с ним завтра, а лотом мы решим.