— Так одни и живете? Не скучно?
— Скучать нельзя. Надо олешек пасти, надо все думать, как жить.
Далеко по реке Котуй, вытекающей из озера Пессей, лежит поселок, или там фактория, Катмит. До него добираться пять дней. По другую сторону, во-он там, по реке Кемале, — Бриндакит. Тоже фактория, и люди. Это — ближайшие люди, всего в трех днях пути от эвенков.
Потому и ценен любой человек на берегах этого озера. Потому и сажают сразу гостя за стол, все собираются с ним говорить. Новый человек — это всегда интересно. Нового человека, может быть, не увидишь несколько недель, а то и месяцев.
— Мы земляную мышь ищем. Тут есть земляные мыши? Я думаю, на северном берегу они должны быть.
Если Михалыч хотел произвести впечатление своей осведомленностью, ему это не удалось. Николай тихо попыхивал трубочкой. Знает человек, где бывают земляные мыши? Ну и знает. Откуда знает? А кому какое дело, откуда?
— Тут прошлый лето такой работал: плешивый мужик, нехороший. Глупый очень мужик, не понимал ничего. Чижиком его зовут. Он тоже земляную мышь искал.
— Ты ему показал? А нам покажешь, Николай?
— Путилька путет?
— Будет и бутылка, и вторая.
— Тот Чижик тоже опещал, потом не дал. Мы на него обиделись. Нет путилька — не опещай.
— Я тебе сегодня дам бутылку. Приедешь к нам в лагерь, и я дам. Только ты скажи, где земляная мышь. Мы и сами найдем, но тогда мы ходить будем много. А вы покажете, мы больше успеем сделать.
— Копать земляных мышей будете? Чижик тоже обещал копать, а потом копать не стал. Наоборот, земля забросал.
— Нет, мы если найдем — будем копать. Давай так, Николай: за каждую земляную мышь мы тебе сразу бутылку. Одну бутылку так дадим, за знакомство. А потом — за земляных мышей.
— Вот Чижик по Уряху нашел земляную мышь. Мы ему показывал, он и нашел. А есть и другие — на Исвиркет. Целых две земляных мыши — на Исвиркет. Где река берег подмывал, мыши там вылезал. Может, их уже больше, чем две, — берег обвалился, новый вылезал.
— А бывают живые мыши? Видел ты, чтобы земляная мышь ходила по земле?
Эвенки смеялись, трясли бороденками, мотали головами. Большой, а ничего не понимает. Не такой, конечно, глупый, как Чижик, бутылку, может быть, еще и даст, но все равно тоже глупый.
— Земляная мышь — она в земле живи. — Тон Николая ясно показывал, что беседует он с младенцем лет самое большее трех. — Земляной мышь из обрыва вылезал — сразу погибал. Воздух вдохнет — нету ее. Живой земляной мышь надо там ищи. — Николай ткнул рукой вниз. — На земле только дохлый бывает…
— Нам рассказывали, тут земляные мыши бегают по земле. В других местах не бегают, а тут бегают.
Эвенки опять смеялись.
— Нет, однако, врали тебе, начальник. Ты Чижика не слушай, он дурак. И других, кто врет, не слушай, — уговаривал Николай. Он еще долго улыбался городскому дураку, поправлял чайник на цепи, чтобы скрыть полуулыбку превосходства. И перевел на другое: — Ты, начальник, однако, маршруты делать будешь?
— Да, я же говорил, что буду.
— Ты, начальник, однако, на северный край озера не ходи пока что.
— Почему?
— Плохо там.
— Что значит «плохо»?
— Пока на северный конец озера ходить нельзя, и оленей гонять нельзя. Пропадать можно. Один геолог раньше ходи, совсем пропал.
— Мы с оружием. Там что, звери водятся? Или люди плохие?
Эвенк молчал, дымил трубкой. С его точки зрения, он уже сказал все необходимое. Имеющий уши да слышит.
— Нет, Николай, так нельзя. Ты нам точнее скажи. Мы ведь не знаем. А на северный конец озера все равно придется идти. Если пока нельзя, а потом будет можно, объясни.
Эвенк долго молчал, вздыхал, сопел, мусолил трубку, тихо пускал кольца.
— Там, в горы, там лесной человек живи. Дикий такой человек. Он в тумане живи, свистит громко, олешка пугается. Дикий приходил, олешка ловил, кушал. Много олешка кушал. Летом тумана нет, жарко… Дикий, однако, в горы уходит, плохо ему тут. Он туман люби, холод люби.
— А у нас оленей нет, мы без оленей пойдем. Может, он тогда нас и не тронет?
— Дикий разный быват, я не знай, что у него на уме. Разное, однако, может быть.
— Понимаешь, Николай, нам надо земляную мышь смотреть. А ты говоришь, она на севере озера? Выходит, надо нам идти.
— Прошлый год здесь Чижик был, землю копал. Он позно копал, уже лето был, дикий давно горы ушел. Ты тоже так делай, тогда дикий не поймает.
— Тогда мы не пойдем, подождем, пока пройдут туманы. Ну, спасибо тебе, Николай, мы к себе в лагерь пойдем. Если хочешь, бутылку принесем. Принести?
— Не, Михалыч, ты не будь такой хитрый, нам самим смотреть лагерь охота. Мы тебя олешки отвезем и путилька сами возьмем.
В представлении многих ездить на лошади и на олене — примерно одно и то же. Олень — как бы такой конь, только рогатый. Но, вообще-то, олень очень отличается от лошади. Во-первых, он гораздо меньше. Лошадь весит килограммов пятьсот, шестьсот, до тонны. Олень — килограммов восемьдесят, сто. На оленя приходится садиться не туда же, где садятся на спину лошади. Маленькому оленю так недолго сломать спину. Садиться ему нужно на лопатки. Во-вторых, кожа у оленя прикреплена к мышцам слабо. Она все время ходит вверх-вниз, вверх-вниз.
Между нами говоря, и на лошади ездить совсем не такое уж удовольствие. Это вам не как в машине. В машине сидишь, словно в кресле. На лошади всадника все время подбрасывает и трясет. Умелый, опытный всадник умеет вовремя приподниматься, наклоняться, щадить и самого себя, и лошадь. Неумелого все время швыряет из стороны в сторону, подбрасывает, с невиданным коварством колотит о седло. Ехать на лошади — значит не знать ни секунды покоя, ни на мгновение не отвлекаться от самого процесса езды. Наверное, можно довести все это до автоматизма, но ведь это надо специально доводить.
Не говоря о том, что под всадником храпит, косит лиловым глазом, жует удила огромными желтыми зубами здоровенный зверь, в несколько раз больше и сильнее человека. Ручной зверь и, говорят, что добрый, милый, любящий человека. Но зверь. Но больше и сильнее в несколько раз. У одного лесника под Карском на правой руке не хватало большого пальца. Все потому, что сам сидел в седле, а вторую лошадь вел за узду, намотав повод на палец. Попался столб, и лошади пробежали одна по одну сторону столба, другая — по другую. Сбросить узду лесник не успел. Так что зверь, может быть, и хороший…
А уж ехать верхом на олене! Олень, конечно, много меньше лошади, и ехать на нем не так страшно. Но олень не может идти под человеком так, как лошадь. Под тяжестью, почти равной его собственному весу, олень начинает семенить. Часто-часто переступает бедное животное, и седок мелко трясется в седле. И если он недавно ел и пил, лицо седока приобретает все более задумчивое, все более отрешенное от жизни выражение. Даже у эвенка ноги почти касаются земли, — олень-то маленький. Европейцам приходится держать ноги вперед и напрягать, чтобы они, подлые, не сгибались, не опускались, не цеплялись за землю. Тем более, идет олень среди ягеля, и тот, насыщенный водой, щедро делится влагой с торчащими ногами седока. Приходится задирать ноги и для того, чтобы их не смачивал ягель.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
