Вот так, друзья, — ни больше, ни меньше. Целая жизненная программа, корни которой нам с вами уже хорошо понятны и по классике известны. И не оборонительная у них позиция, а наступательная, как, впрочем, на поверку у всех уважающих себя представителей семейства хамелеонов. И привели мы не строки из «Крокодила», не шутки с шестнадцатой полосы «Литературной газеты», не фельетон популярного писателя-сатирика. Такое «открытое» письмо за подписью некоего Подстройкина опубликовал еженедельник «Аргументы и факты» (1988, № 28). Конечно, подпись псевдоним, но содержание — реальность. Откройте любую газету или журнал — и вы без особого труда составите коллективный портрет тех невымышленных персонажей наших дней, кто вполне мог бы подписаться под программой такой «подстройки».
Возьмем для примера хотя бы очерк журналиста Е. Соломенко с характерным названием «Златоусты», опубликованный «Правдой» 11 октября 1988 года. В центре очерка — бывший первый секретарь Новосибирского обкома партии и его ближайшее окружение. Поучительного много: и обнадеживающие черты проявления подлинной демократии и гласности, и печальная картина того, что им противостоит. Что же? Всего несколько цитат.
Вот как отзывался один из любимчиков о своем патроне, взобравшись на высокую областную трибуну: «Трудно сказать, чего у него больше — привнесенного, приобретенного, цивилизованного или природной мудрости… Правильно он делает, что не упускает из своих рук кадровую политику. По-моему, пока сегодня равного ему в этом деле нет». Но не успел прийти к областному рулю новый человек, как другой златоуст медоточиво запел в его адрес с той же трибуны: «Я давно и много знаю Владимира Васильевича. Еще когда уходил в облисполком, то я на первого секретаря городского комитета партии рекомендовал его. И то, что он тогда не стал им, город от этого не выиграл. Некоторые товарищи откровенно говорят, что с Владимиром Васильевичем трудно работать, и я испытал на себе его постоянный контроль, пресс. Но он такой человек: когда с ним поговоришь, то дела от этого идут по-другому, лучше, и за пазухой ничего не остается».
Нетрудно предположить, что верноподданничество и славословие, если их вовремя честно и твердо не пресечь, съедят, как ржа железо, и личную порядочность, и доброту натуры, и любые благие намерения.
«Среда верноподданных, — размышляет о подобной ситуации журналист, — нередко обволакивает, усыпляет, постепенно связывает по рукам и ногам, лишая руководителя всё больших степеней свободы. Атмосфера камерности, узкого, семейного круга” постепенно сгущается, нарастает — и вот уже вроде неудобно наказать провинившегося: ведь он же — славный, милый человек, и вообще — свой… Так и получилось, что вокруг Филатова сплотилась „команда”, в которой было много слабых, малокомпетентных руководителей, а то — и вовсе одиозных фигур. С одной стороны, с такими ему было спокойней: они не беспокоили, не лезли с инициативами, не толкали на активные действия, на риск. А с другой стороны, их устраивал он — добрый, всепрощающий, отечески журящий, но серьезно не наказующий. Эти-то годами складывавшиеся почти идиллические отношения и привели сегодня Новосибирскую область к скудости и развалу:,доброта” оказалась за чужой счет!»
На фоне такого трагичного итога просто комедийным выглядит еще один случай, о котором в очерке «Златоусты» рассказал Г. Соломенко. Но если вдуматься — это тоже трагедия, и человек, ее переживший, должен слишком многое переоценить в своей жизни. л время-то уже ушло… Речь идет о другом бывшем секретаре обкома, которого его «королевская рать» нежно и почтительно называла «Эфэс».
«Старожилы так называемого, обкомовского квартала” — сообщает читателям «Правды» журналист, — до сих пор вспоминают исторические променады, Эфэса”. Первое лицо любило прогуливаться. А прогуливаясь — беседовать с подчиненными, обсуждать и решать всяческие вопросы. И вот как только, Эфэс” выходил из своего подъезда, сей же миг он оказывался окруженным свитой. Именно сей же миг: ни раньше, ни позже. То ли образцовые приближенные уже одетыми и готовыми к принятию воздушных ванн несли вахту у выходящего во двор окна, то ли им подсказывало отточенное чутье образцовых аппаратчиков — так или иначе, но сбоев в операции „сопровождение”, говорят, не наблюдалось».
Пока сцена так и просится в какой-нибудь фильм Э. Рязанова. А теперь кадры иного свойства — для картин Г. Данелии:
«И вот настал день, когда, Эфэс” вступил в свой двор уже не первым лицом, а пенсионером (хотя, разумеется, и союзного значения). Вышел на асфальт — и в недоумении остановился. Он был один. Где же столь непременные и пунктуальные его спутники? Оглядывался он напрасно: спутники перекочевали на иную орбиту, стали вращаться вокруг нового светила».
Думаю, комментарий не нужен. Кроме, правда, одной оговорки, которую делает сам автор очерка: «Верноподданничество, фавориты — да, право, из нашей ли действительности эти понятия, попахивающие историческим нафталином? Увы — из нашей. У этой проблемы нет новосибирской или какой-то иной узкоместной прописки, она — распространена». Какие же мощные ростки у гнилого дерева, если они пробились сквозь толщу времени и плодоносят до сих пор! Статья ведь опубликована в конце 1988 года — на четвертом году перестройки. Видно, почва для роста все еще благодатна.
Немало лиц из числа приспособленцев-прилипал, которые способны пристроиться к любому прогрессу и даже забежать вперед, мы с вами, дорогие читатели, с помощью классики уже определили. И в жизни, и в литературе их, увы, гораздо больше. Тот же неистощимый Щедрин мог бы многократно умножить наши знания хотя бы о тех типах, что стояли у истоков нынешней «номенклатуры».
Жалея вас и себя, прошу все же согласиться еще на одну встречу, весьма, как говорят, актуальную именно сегодня. Понимаю, что подобные знакомства, пусть и в познавательных целях, претят порядочным людям и оставляют на душе горечь. Но знание действительно дает силу уму и крепость душе; переживание ведет к разрешению от бремени чувств, к очищению. Как говорили древние — к катарсису. Будем мужественны и пытливы.
Итак, откроем очерки Щедрина под названием «Господа ташкентцы». Впервые читатели познакомились с ними в 1869 году, открыв № 10 журнала «Отечественные записки». Отдельной книгой эти «картины нравов» были выпущены в 1873 году.
Сразу, вслед за писателем, оговоримся: к жителям географического Ташкента герои Щедрина отношения не имеют. Это — «имя собирательное», как и молчалины, глуповцы, помпадуры, пошехонцы… «Как термин отвлеченный, Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем. Если вы находитесь в городе, о котором в статистических таблицах сказано: жителей столько-то, приходских церквей столько-то, училищ нет, библиотек нет, богоугодных заведений нет, острог один и т, д., — вы можете сказать без ошибки, что находитесь в самом сердце Ташкента».
Несмотря на такой уклад городской жизни, истинный ташкентец, по Щедрину, — просветитель. «Просветитель вообще, просветитель на всяком месте и во что бы то ни стало; и при том просветитель, свободный от наук, но не смущающийся этим, ибо наука, по мнению его, создана не для распространения, а для стеснения просвещения. Человек науки прежде всего требует азбуки, потом складов, четырех правил арифметики, таблички умножения и т. д.,Ташкентец” во всем этом видит неуместную придирку и прямо говорит, что останавливаться на подобных мелочах — значит спотыкаться и напрасно тратить золотое время. Он создал особенный род просветительской деятельности — просвещения безазбучного…»
Думаю, вы уже догадались, кто был духовным отцом щедринских просветителей? Конечно, фонвизинский Митрофан, знаменитый недоросль. Писатель этого не скрывает. «Митрофаны не изменились, — убежден он. — Как и во времена Фонвизина, они не хотят знать арифметики, потому что приход и расход сосчитает за них приказчик; они презирают географию, потому что кучер довезет их куда будет приказано; они небрегут историей, потому что старая нянька всякие истории на сон грядущий расскажет».
Чего же они хотят? Как и Молчалины, только одного: «Жрать!! Жрать что бы то ни было, ценою чего бы то ни было! Жгучая мысль о еде не дает покоя безазбучным; она день и ночь грызет их существование. Как добыть еду? — в этом весь вопрос. К счастию, есть штука, называемая безазбучным просвещением, которая ничего не требует, кроме цепких рук и хорошо развитых инстинктов плотоядности, — вот в эту-то штуку они и вгрызаются всею силою своих здоровых зубов…»
Чувствуете сходство? Для Молчалина точка всеобщего отсчета — его маленький мирок с тарелкой щей и куском пирога, ради сохранения которого он сделает все. Митрофан, а за ним и «господа ташкентцы» тоже для этого на все готовы. Но в отличие от тихих Молчалиных эти приспособленцы непоколебимо уверены в своей талантливости и непогрешимости, готовы в первую очередь на на дикие свершения. Только пусть прикажут. «Куда угодно, когда угодно и всё что угодно» — вот их принцип.
