— Вот! В этом платье я буду такая же красивая! А вы? Что наденете вы, мисс Гувер? Давайте выберем и вам что-нибудь!
Но Мелори при мысли о том, что после каторжной работы по организации этого мероприятия от нее могут потребовать еще и появления на балу в маскарадном костюме, скорчила такую мину, что Серена удивленно уставилась на нее. С одной стороны (но это Мелори не считала необходимым объяснять своей подопечной), расходы на подходящее для такого случая платье были вне обсуждений; с другой — она слишком отчетливо представила себе презрительную гримаску, которую скроит Соня Мартингейл, когда ей сообщат, что гувернантке будет позволено присутствовать на карнавале (рассуждения об этом тоже не предназначались для детских ушей). Нет, что бы там ни случилось, она не покажется на празднике! Стремясь прекратить разговоры о костюме, Мелори сказала Серене, без какой-либо жалости к себе, что она нанята на работу ее дядей как своего рода прислуга, а даже старшая прислуга не получает приглашений на графские балы.
Но Серена лишь округлила большие черные глаза:
— А дядя Райф знает, что вы не пойдете?
Мелори пожала плечами:
— Он и не думает, что я собираюсь пойти.
— Но он же недавно попросил вас поужинать с ним и со мной, а миссис Карпентер он никогда об этом не просит. — Девочка победоносно заулыбалась. — Миссис Карпентер — прислуга, значит, вы — нет!
Мелори не стала больше спорить, но все же ясно дала понять Серене, что вечер, на который назначен бал, она намерена провести в своей комнате.
Перед балом еще многое нужно было сделать, чтобы не ударить в грязь лицом перед мисс Мартингейл. Предполагалось, что к ее приезду все уже будет в состоянии полной готовности, и с этой целью был заранее открыт большой бальный зал в южном крыле дома, с мебели сняты чехлы. Огромную хрустальную люстру, зеркала и канделябры слуги начистили так, что они сверкали, словно бриллианты. У Мелори, когда она впервые увидела зал, от восхищения перехватило дыхание. Такие комнаты не часто используются в наши дни, да и затраты на их содержание в чистоте и порядке слишком велики, но если уж их открывают, украшают красивыми гирляндами потолок и позолоченные карнизы, они выглядят волшебно, обеспечивая прекрасный фон для грациозных танцоров.
Мелори помогала миссис Карпентер и ее команде, собранной в ближайшей деревне, вытирать пыль с холстов, полировать хрупкие детали мебели в стиле хепплуайт[9] и снимать чехлы с обитых дамастом кушеток. Когда вся тяжелая работа была завершена, осталось только украсить зал, для чего в поместье пригласили профессионального дизайнера.
Бал должен был состояться через неделю после того, как в «Морвен-Грейндж» приедет мисс Мартингейл.
В тайниках своей души Мелори боялась ее возвращения, и не только потому, что Соня получит право оценить работу по подготовке бала. Девушка знала: ей, как это однажды уже случилось, вновь придется наблюдать за исчезающими в тенистых уголках поместья элегантными фигурами Райфа Бенедикта и знаменитой балерины, видеть, как они обмениваются нежными улыбками, как смотрят друг на друга… Они смотрели друг на друга, как люди, которые собираются провести остаток своей жизни вдвоем…
Мелори почти не видела своего хозяина с того вечера, когда они вместе шли по залитому лунным светом саду и он спас ее от падения с лестницы в розарии. Нет, она не делала попыток держаться от него в стороне, но когда они встречались, Райф казался слишком озабоченным. По словам миссис Карпентер, он проводил часы, закрывшись в библиотеке, где никто не осмеливался его тревожить. Мелори было ясно, что он скучает по мисс Мартингейл и поэтому с головой погружается в работу. У него не находилось времени даже для племянницы, но та была слишком взволнованна всем происходившим вокруг и даже не замечала, что обожаемый дядя Райф пренебрегает ею.
Утренние прогулки верхом больше не повторялись, а когда он выезжал один, Мелори нервничала и мысленно убеждала себя в том, что Саладину теперь можно доверять, что конь ведет себя прилично, что несчастный случай, в результате которого хозяин поместья сломал ключицу, никогда не повторится. Она знала, что это нелепо — так беспокоиться о мужчине, чье сердце отдано блистательной танцовщице, великолепной Соне Мартингейл, но ничего не могла с собой поделать.
В день приезда хозяйки бала Мелори заперлась в своей гостиной и не открывала дверь никому, даже Серене. Она наотрез отказалась дежурить с девочкой у окна, чтобы посмотреть, как машина плавно остановится перед особняком и из нее появится Соня, еще более прекрасная, чем всегда, и ликующая от того, что возвращается наконец… к себе домой.
Серена с Дарси наблюдали за прибытием из окна классной комнаты, выходившего на дорогу, а Мелори сидела у себя, в кресле возле камина, с сиамским котенком Марком Антонием на коленях и впервые с тех пор, как приехала в «Морвен», страстно желала снова оказаться в лондонском предместье, в старом коттеджике с матерью, братьями и сестрой, и навсегда забыть о суровых просторах Уэльса.
Девушка понимала, что пройдет еще немного времени и сердечная боль станет невыносимой, если не предпринять каких-то решительных мер. И единственное, что она сумела придумать, — это уехать прочь из «Морвена» как можно скорее.
Райф Бенедикт сказал, что ее работа здесь всего лишь временная, и теперь, припомнив эти его слова, она была ему благодарна, но вместе с тем почувствовала холодную пугающую пустоту в сердце.
Мелори съежилась в кресле, вздрагивая от каждого звука шагов за дверью и на лестнице, всей душой желая, чтобы подольше не наступал тот момент, когда Серена влетит к ней с радостным воплем: «Она приехала!»
Но девочка все же ворвалась к ней, полная впечатлений, и принялась взахлеб рассказывать об изысканном наряде мисс Мартингейл и о том, что балерина привезла свою обожаемую собаку. Мелори тогда подумала, что это был тот самый пес, который приветствовал Соню по утрам, облизывая ей лицо, и чуть позже, встретив его в первый раз, очень удивилась, обнаружив, что это не какая-нибудь изящная болонка, а огромный и свирепый на вид эльзасец[10].
Белинде вторжение чужой собаки такой внушительной комплекции категорически не понравилось, тем более что эльзасцу было позволено занять место в жилой части «Морвена», и Серене, с целью избежать возможных неприятностей, пришлось держать свою любимицу в заключении в детском крыле, как называлась часть дома, включающая ее спальню, апартаменты Мелори и классную комнату.
Таксу, неустанно заявлявшую тоскливыми подвываниями протест произволу, все же не так трудно было удерживать взаперти, но вот Марк Антоний, склонный рассматривать себя как вольного скитальца, узником стать не захотел. Когда его заключили в тюрьму в гостиной Мелори, он ухитрился удрать в открытое окно, спуститься по водосточной трубе и вновь обрести свободу. Однако радость его от этих успехов была недолгой — едва кот приземлился всеми четырьмя лапками на траву, на террасе тут же появился эльзасец мисс Мартингейл и немедленно выразил ему величайшее неодобрение. Мелори, которая в это время вошла в свою комнату за корзинкой для рукоделия, чтобы заштопать дырку на летнем платье Серены, услышала перебранку, начавшуюся под окном, и, убедившись, что Марка Антония нигде нет, выглянула из дома. К своему ужасу, она увидела, что эльзасец, угрожающе рыча, продвигается в сторону оцепеневшего от испуга кота.
