Читаем без скачивания Оранжерея - Андрей Бабиков

«Омм! — говорил колокол. — Омм!»

Под голову он подложил брезентовый мешок с провизией и палаткой; острый край консерв­ной банки больно давил в затылок, но лень было менять положение.

Плот был готов. Утром они притащили со свал­ки пять старых дверей, несколько отличных длин­ных досок, веревки, гвозди. Теперь, привязанный к стволу ивы, плот лежал на воде, ритмично уда­ряясь о камни.

Ниже по течению, в двух верстах, был скалис­тый островок Розстебин. Необитаемый. Они соби­рались переночевать там, а наутро отправиться дальше, двигаясь от острова к острову вниз по ши­рокой реке, ночуя в палатке (Митькин вклад) и до­бывая себе пропитание рыбалкой и огородным гра­бежом. Ничего лучшего нельзя было желать в жиз­ни. Через год или два они, конечно, вернутся домой ненадолго, повидаться с родителями, но потом снова отправятся в путь. Матвею и Диме было по десять лет, Сашке исполнилось двенадцать. Недав­но они прочитали книгу о странствиях Гекка Фин­на по Миссисипи. Каждый оставил дома по записке.

«Омм!»

«Подъем, дохляки! — скомандовал Блик — Ско­ро начнет темнеть».

Все трое помочились в костер: их струйки скре­щивались, расходились, вновь пересекались. Уняв огонь в одном месте, они дружно переключались на другое. Шипели головешки. Дольше всех, задум­чиво поводя сморщенным от холода «стручком», тушил огонь Блик

«Теперь айда, пожарники», — сказал он, затя­гивая брючный ремень, и они ступили на плот. Последним, промочив ноги, влез Митька, отпус­кавший веревку. Блик, как самый сильный, взял шест и, навалившись, столкнул осевший под их тяжестью плот с берега. Тихо заскользили. Мат­вей и Митя, усевшись по сторонам, гребли ко­роткими веслами, Сашка, на корме, покуда мог достать, отталкивался шестом.

На реке было свежо, пейзаж немедленно пе­ременился, бухта, где они сколачивали плот, тут же скрылась из глаз. Их несло течение и попут­ный ветер. Счастье. Мелкие щербатые волны. Да, вот это называется счастье. Сашкино понуканье сзади. Вон тащится порожняя баржа. Прощай, Запредельск Какая быстрая река! Старинное здание гимназии на берегу. Зубчатый Град на холме, похожий на шахматную фигуру. Прощай, школа, мы не скоро вернемся.

Плот вынесло на середину реки. Все трое пе­реживали одно чувство. Димка мурлыкал под нос какую-то песенку, Сашка, стоя на четвереньках и выставив костлявый зад, глядел в бинокль на да­лекий берег Розстебина, а Матвей, упираясь вес­лом, счастливо посмеивался. Вышедшее солнце на минуту ослепило его, и в тот же миг плот вдруг сильно ударился низом обо что-то твердое и шершавое и косо встал. Димка, как был, с вес­лом в руке, от удара повалился в воду, Блик тоже свалился, но успел уцепиться за доску.

«Шест, — кричала удалявшаяся Димкина голо­ва, — шест давай!»

Но шеста на плоту не было. Матвей втащил за шиворот отчаянно ругавшегося Блика, и они, ме­шая друг другу, начали тянуть из рюкзака верев­ку. Димка, уносимый течением, всплескивал рука­ми, продолжая кричать им что-то уменьшавшим­ся голосом.

«Плыви к берегу!» — сложив ладони рупором, кричал ему в ответ мокрый Сашка.

Ветер срывал слова и уносил их в сторону.

«Уго-го», — слышался голос Митьки, и уже ни­чего нельзя было разобрать.

«Держись, мы сейчас!» — жестоко заикаясь, кри­чал ему Матвей.

Он размахнулся и бросил Димке веревку, но ее длины не хватало. Тогда, скинув куртку, он прыг­нул в воду.

Было совсем темно, когда большая моторная лодка подходила к пристани Запредельска. Красиво светилась огнями дуга Арочного моста. Доно­сились уличные гудки. Несколько яхт и катеров за­ходили в гавань, и странно было думать, что жизнь не остановилась, что ничего не переменилось в ее течении, а ведь они только что едва не утонули. Лодкой правил мосластый, здоровенный старик-немец в красной фуфайке и резиновых сапогах. Выловив их одного за другим и надавав всем тро­им гулких затрещин, он теперь только добродуш­но поругивал мальчишек, которые, завернувшись в кусок рыбой пропахшей клеенки, тесно сидели на носу, сонно глазея на городские огни. Тарахтел старенький керосиновый мотор, по полу каталась пустая бутылка «Дункеля».

«Donner Wetter! — восклицал старик, хлопая широкой ладонью себя по колену. — Himmelherrgott![39]»

«...Все это мы так оставить не можем. Всякому терпению приходит когда-нибудь конец». — Блик уселся обратно в кресло и перевел дух. Ветер стукнул форточкой, надулась и опала как парус портьера.

—  Продолжительные аплодисменты, перехо­дящие в овуляцию, — пробурчал Матвей.

—  Что ты сказал? Я не расслышал.

—  Ничего, не важно. Но я хочу, чтобы ты знал: я не согласен с тобой. Ни со всеми словами вмес­те, ни с каждым словом в отдельности. Ни даже с синтаксисом.

—  Вот как? А с фонетикой? Тоже нет? Да ведь ты меня даже не слушал, мистрюк ты этакий.

Блик пожал плечами и вновь занялся бутер­бродами. Ногайцев негромко и как-то осуждаю­ще кашлянул в своем углу.

—  Эх ты, борец за справедливость доморо­щенный, — вновь заговорил Блик благодушно и невнятно. — Меня уже целый год держат за ка­дык ревнители старины, друзья природы, эколо­ги, зоологи, инсулаведы и еще черт знает кто. И ты туда же. И с чего ты взял, что от меня что-то зависит? Если мою морду каждый день пока­зывают на экране, это еще ничего не значит. Эх, братец, ты думаешь, мне эта история с плоти­ной по душе, думаешь, у меня не сосет под ло­жечкой?

—  Поэтому я к тебе и пришел, — вставил Матвей.

—  И правильно, что пришел. Давно хотел с тобой повидаться. А разговор этот не для старых друзей, а для... новых врагов. И это еще не худ­ший исход, скажу я тебе. Да, да, можешь не смот­реть на меня так. Первоначально план был вооб­ще igni et ferro[40]...

— Absit[41].

—  Вот именно. Дешево и сердито. Ногайцев, вытянув шею, навострил на латынь

уши.

—  В конце концов сошлись на воде... Прости невольный каламбур, — Блик хмыкнул, обнажив белые хищные резцы. — И ты, пожалуйста, не ду­май, что их было легко угомонить. Ты знаешь наших вояк..

—  Ваших, — вставил Матвей, но Блик пропус­тил колкость мимо ушей.

—  Им только дай волю, — закончил он и по­косился на своего помощника.

Тот, в силу своей нечеловеческой чуткости уло­вив хозяйское неудовольствие от его присутствия (а казалось, он был погружен в просмотр своего ежедневника), молча поднялся и вышел, тихо при­крыв за собой дверь.

В комнате сразу полегчало. Не тронутый Мат­веем чай потемнел, остывая. В полупустом стакане воды на столике подле Блика изредка поднима­лись пузырьки газа. Беседа выдыхалась. Незаме­ченный Матвеем букет в вазе, стоявшей на низ­ком столике, распространял душноватый аромат ландышей.

За несколько улиц отсюда в больничной пала­те две равнодушные седые Парки молча перести­лали освободившуюся накануне ночью постель у окна.

Блик, в любую минуту готовый улыбнуться, прищурившись, смотрел на понурого Матвея. Был он, в сущности, добрый малый, этот Blick[42].

— Я вот что, собственно, хочу сказать тебе, старичок. Ой не нравишься ты мне, дорогой мой, ой не нравишься. Совсем помешался ты на этих островах. Жениться тебе надо. Да-да, жениться. Что с тобой такое? Неприятности на службе? Нет? Ну тогда что ты сидишь и вздыхаешь? Чему быть, того не миновать. Не мы кашу заварили, не нам и расхлебывать. Все изменилось. Иных уж нет, а те далече... Это закон природы, как Пушкин не­когда сказал. Что ты пытаешься доказать, друг мой? Что мы все законченные негодяи? В этом нет ни­чего нового. Ты разве не читал Достоевского? А эта история с Запредельском не нашего ума дело. Да-да, не смотри на меня так. Оставим, знаешь ли, мудрецам хоронить своих мудрецов... Ты помнишь, Матвейка, как мы играли в школьном спектакле?

«Принц Датский». Ты еще восклицал: «Ну что ему Гекуба, чтобы рыдать о ней?» Помнишь? А Мить­ка Столяров, с накладным брюхом и бородой, за­был свою реплику и понес несусветную чушь. Так вот я говорю тебе далась тебе эта Гекуба.

Неужели все оказалось напрасно, не слушая его, думал тем временем Матвей Сперанский. Ро­зыски Блика, унижения просителя, ожидание не­сколько раз откладывавшейся аудиенции, весь этот кошмарный разговор? Неужели нельзя достучать­ся? Или нет никого за дверью? Тень. Мечта. Чис­тый лист. Лихой росчерк симпатическими чер­нилами. Нет, нельзя опускать руки, надо попы­таться еще раз. Короткая проникновенная речь, козырная карта из рукава, пусть даже крапленая, что-то вроде следующего:

«Теперь, когда твой шут и цербер по совмес­тительству оставил нас наконец наедине, я скажу тебе, что я должен сказать. Не знаю, услышишь ты меня или нет, но все-таки я попробую. Вот ты говоришь: политика, интересы государства, что бы это ни значило, национальные враги. Все это чушь, Саша. В это можно верить, как иной верит в Атлантиду или переселение душ. А дело в том, что на юго-западе страны пятьсот лет живет по законам добра и справедливости вольный народ, веселое сборище студентов, мореходов, негоци­антов и ученых, и они как кость в горле твоего Левиафана. Возжелает твой Крокодил Крокодилович сожрать кого-нибудь тихо-мирно, по-до­машнему, а они уже тут как тут, уже раззвонили на весь свет, аппетит испортили; надо ему сбыть кучу стреляющих железок каким-нибудь буйно-помешанным проходимцам с Востока, а они уже протестуют: нельзя, негуманно, не по-христиански. Он им санкции — ничего, живут, протесту­ют; он им эмбарго — стонут, но живут, возмуща­ются. Вот и придумал твой Левиафан новый го­сударственный интерес: затопить острова, и дело с концом.