Читаем без скачивания История болезни - Ева Весельницкая

― Мне тоже… как всегда, ― улыбнулась я знакомой официантке. Мой собеседник впервые взглянул на меня вполне по-человечески― А вы иногда совсем даже ничего, молодцом. ― и уже когда я судорожно вцепилась в свой излюбленный фрэш из смеси апельсина с лимоном, а он допил свой двойной эспрессо с молоком, продолжил.

― Расслабьтесь: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Ну, в вашем случае наоборот. Да, впрочем, это и не важно.

Все это он произносил неспешно, не прерывая мерного нажатия кнопки на автомате, который жил своей отдельной жизнью, то забирая, то возвращая ставки.

Вдруг там, далеко за границей вибрирующего мира особенно громко и противно заголосил автомат. Лампочки на нем замигали и начали вертеться, на экране сыпались ниоткуда розы, кружились пары и взрывались петарды.

― Но иногда мы оказываемся в нужное время, в нужном месте и нам все-таки выпадает главный приз. Он повернулся ко мне всем телом, и хотя в действительности это было совсем не так, я могу поклясться, навис надо мной, глядя в глаза неожиданно жестко, как будто смотрел на что-то очень важное для него за моей спиной: ― В такой момент самое важное ― не приписать удачу своим заслугам, и не ошибиться в том, что с этим призом делать.

Деньги, наконец, кончились. Я с трудом заставила свое тело подняться и сообщила ему, что «мы уходим». Как хорошо дрессированная лошадь выручает своего обессилившего хозяина, так выручало меня сейчас мое хорошо, как оказалось, обученное тело. Оно дотащило меня до гардероба, и я впервые, а ведь, действительно, впервые, не думала о том, как выгляжу, какое впечатление произвожу, и что обо мне подумают.

― Подождите, Соня, ― Дмитрий, профессиональный и игрок и философ стоял передо мной взволнованный и какой-то даже растерянный. ― Не уходите. Может быть, я никогда больше не решусь на столь необдуманный поступок.

― Скажите, Соня, ― он сделал шаг и оказался очень близко, почти вплотную, мне пришлось поднять голову, чтобы видеть его глаза. Все, что я успела понять про этого человека, абсолютно не вязалось с его поведением, это было так неожиданно, что я не знала, как реагировать, да и не было у меня сил реагировать хоть как-нибудь.

Он уверенно взял меня за руку повыше локтя, притянул почти вплотную к себе, словно боясь, что я сбегу и не дам ему договорить, и прошептал, как выдохнул:

― Что вы такое знаете, Соня, что вы знаете такое, что неизвестно мне, и что дает вам право и силу, так играть, так жить, что они все знают про вас, а вы про себя. Я что-то чувствую, что лишает меня покоя, выводит из равновесия. Соня, я не могу играть! Да не влюблен же я в вас, черт побери!

― Есть проблемы? ― секъюрити вырос за его спиной. Я помотала головой успокаивающе. Все в порядке.

― Ваша внешность, ваши странные наряды, ваши как бы неприбранные небрежно подобранные кудряшки, ваши знакомства, наконец, все это было так понятно, так читаемо, но я чувствую, что-то происходит в последнее время, что-то что касается и меня. Что происходит, Соня!

Когда с человеком происходит такое, ему можно простить все: и дерзость, и напор, и небрежение приличиями.

― Все хорошо, Дмитрий, все хорошо. Просто скорлупа лопается, и нет больше сил делать вид, что вы сами по себе и мир вас не касается. Великая мистерия не имеет ни начала, ни конца и мы не выбираем себе роль, и участвуем в ней, даже ничего об этом не зная. ― и, придвинувшись к нему совсем уже вплотную, прошептала, делясь сокровенным: «В мистерии зрителей не бывает. Добро пожаловать».

И, не удержавшись, приподнялась на цыпочки и легко коснулась губами его щеки: «Быть ― это совсем не страшно. Уж я-то знаю. Удачи».

Гардеробщик накинул мне на плечи шубку, секъюрити отдал ключи от машины, и, придерживая передо мной дверь, прошептал, наклонившись к самому уху вопреки всем правилам и субординации:

― Вы уже знаете? Господина Кошевого застрелили сегодня утром.

― Мама, мама! Смотри дед Дед Мороз! ― я от удивления сама не заметила, что кричу на всю улицу.

Не помню, как и почему мы с матерью оказались на одной из центральных улиц старого города тем ранним воскресным утром. Но я до сих пор уверена, что это было утро, это было воскресенье, и это был конец лета, того странного лета моей жизни, когда меня сначала порезала практически ни за что в песочнице Люська, потом повесили, как героиню партизанку незадачливые мальчишки. И это событие, которое сейчас так неожиданно встало у меня перед глазами, и было, по всей вероятности, завершением, какой-то неведомой для меня закономерности, изменившей всю мою жизнь. Хотя бы потому, что и его я вижу во всех деталях и в нем, как и в тех предыдущих, я вижу себя или ее, ту Сонечку, как часть этого события со стороны.

Я не знаю о том, что это со мной было, я вижу это.

Мы, не спеша, шли по почти пустой тихой улице, когда возле церкви в нескольких метрах впереди остановился огромный черный автомобиль, уже одно это во времена моего детства могло стать событием, Дверцы машины с обеих сторон распахнулись, из него вышли два высоких, крепких, молодых человека, в длинных черных одежда, с длинными волосами и в каких-то странных шапочках и стали очень осторожно, как хрупкий, могущий каждую минуту разбиться предмет вынимать из брюха автомобиля кого-то, кого я сначала не увидела за их крепкими фигурами. Потом вся группа как-то перестроилась, на крыльце церкви замер быстро вышедший на встречу приезжим священник и я увидела того, чье появление вызвало у меня такую неожиданную реакцию. А ведь он не был похож на Деда Мороза. Он был маленький, худой и в черном. Правда длинная борода и волосы были белы как снег и глаза, ясные, каких почти не бывает у стариков, сияли.

Мать зашикала на меня, стараясь скрыть неловкость и смущение, стала тянуть меня за собой, чтобы быстро перейти на другую сторону, но необычайный старик уже увидел нас и шепнул что-то одному из своих подручных. Как интересно, а ведь слово «подручный» вполне могло когда-то означать именно это, тот, кто поддерживает под руку. И тот помахал нам, подзывая подойти ближе. Я чувствовала, что мать уже не просто смущена, но сердита, но меня уже ничего не могло остановить, и она покорно последовала за мной, сохраняя достоинство.

― Тебя как зовут? ― рука легкая, сухая и горячая, именно такое ощущение навсегда осталось в памяти, на коже, или где-то, что я не знаю, как назвать, легла мне на голову.

― Ее зовут Соня, ― очень холодно, очень вежливо прозвучал голос матери.

Старик поднял на нее глаза:

― Не смущайтесь, дитя, оно дитя и есть.

― Нет, дорогая, я не Дед Мороз, ― заговорил он, обращаясь ко мне, глядя в глаза и не убирая руки. Я раб Божий. Прими, дитя, благословение именем его, ибо сказано «Будьте, как дети»…

Я смотрела на это чудо, забыв дышать.

― Понимаете ли… ― голос матери утратил обычную твердость, но чудесный старик не дал ей закончить.

― Ты хочешь сказать, дочь моя, что вы другой веры, или вообще не веруете. Успокойся, Господь равнодушен, пред ним все души равны.

Он убрал руку с моей головы, перекрестил меня и, кивнув на прощание, все также осторожно, но твердо поддерживаемый своими спутниками, направился к церкви, где в удивлении так и продолжал стоять, наблюдая за происходящим, ожидавший его батюшка.

Утренняя улица была неестественно пуста и тиха, хрустальный еще теплый воздух конца лета, уже позванивал первыми льдинками осени, дарил всему окружающему немыслимую ясность очертаний, унося все случившееся во вневременье, туда, где ничего не исчезает и не забывается.

Тело еще продолжало идти, но меня в нем уже опять не было.

― Я сегодня улетаю, заграницу. У меня командировка.

Главное не приписать удачу себе.

Я обнаружила себя, едущей почти по встречной полосе на какой-то совершено неизвестной мне улице. Слава Богу, хоть машин вокруг не было. Не хватало только романтически угробиться в аварии, завершив этим полный набор банальностей: внезапное предложение руки и сердца, внезапно погибший герой и встреча равнозначная повороту судьбы. Хотя банальностей и так хватало: осень, поздняя ночь, незнакомая улица, залитое дождем стекло автомобиля и залитое слезами лицо героини. Самое смешное, что ведь все именно так и выглядит. У жизни, как у плохого режиссера, мизансцены повторяются из спектакля в спектакль.

«Вчера, рано утром у подъезда своего дома был расстрелян из автоматического оружия известный в городе предприниматель Иван Кошевой, более известный в криминальном мире, как Иван Четвертый. Считалось, что господин Кошевой покончил с криминальным прошлым, и давно ведет жизнь респектабельного бизнесмена, но правоохранительные органы полагают, что бизнес служил только прикрытием для продолжавшейся нелегальной деятельности. Вместе с хозяином погибли и двое, сопровождавших его телохранителей.