затем справляются со своим состоянием. Некоторых первоначальная информация шокирует, и они с трудом верят в нее; для других это подтверждает то, что они уже каким-то образом «знали». Большинство людей в конце концов успокаиваются, принимают диагноз и соглашаются на предложенное лечение, колеблясь между принятием нового состояния и нежеланием смириться с ним: «Со мной этого не может быть» или «Почему я?». Некоторые люди впадают в отчаяние; другие энергично сопротивляются, даже исчерпав все возможные средства лечения; другие полны мужества, оптимистичны и полны надежд, вплоть до того, что ведут себя так, как будто болезни не существует.
Но существует ли правильный способ справиться с информацией о травмирующих, катастрофических или калечащих потерях? Даже осторожная оценка того, что пациент «не так расстроен, как можно было бы ожидать», допускает совсем иные возможности. Люди могут не осознавать эмоциональные последствия своей потери или могут испытывать лишь незначительный стресс из-за потери. Не может быть никакой объективной оценки степени бедствия, которое можно «разумно ожидать». Также нет никаких доказательств догмы о том, что (на «правильной» стадии) люди должны «осознать», а не отрицать свое чувство горя. Когда именно и в какой форме можно наблюдать отрицание? В одном из ранних исследований приняли участие 345 пациентов мужского пола, которым предстояло выписаться из больницы через три недели после лечения первого инфаркта миокарда[104]. При опросе отрицание определялось как ответ «нет» или «не знаю» на вопрос о том, думает ли пациент, что он перенес сердечный приступ. Около 80% ответили «да», 12% «нет» и 8% «не знаю». Эти 20 процентов были определены как «отрицатели»[105] и их характеризовали как «личности, которым присуще отрицание», отрицание своих неблагоприятных личностных черт. Они сводили к минимуму свои симптомы и влияние сердечного приступа на свою жизнь и, как правило, не соблюдали медицинские рекомендации.
Я цитирую результаты этого исследования только для того, чтобы показать проблемы обнаружения отрицания. Исследователи допускают, что в число не отрицающих могли входить люди, которые неосознанно отрицали, но по какой-то причине ответили «да», и те, кто отрицал про себя, но чувствовал социальную обязанность при опросе дать основанный на реальности ответ. Но "да/знаю/не-знаю", безусловно, очень упрощенная характеристика даже явного отрицания. В настоящее время измерения более совершенны. Шкала Левина отрицания болезни (LDIS), например, содержит два измерения: когнитивное отрицание (смещение симптомов, минимизация диагноза и прогноза, избегание информации и признаков проблем со здоровьем) и аффективное отрицание (отсутствие тревоги, отрицание депрессии, отрицание гнева, отчуждение/безразличие)[106].
Но контраст между отрицателями и не отрицателями предполагает, что отрицание является свойством личности, а не ситуации. Действительно, есть свидетельства того, что некоторые люди используют отрицание в качестве привычной стратегии выживания. Но отрицание не является устойчивым психологическим состоянием, которое можно так оценивать. Никто не является полностью отрицающим или не отрицающим, не говоря уже о том, что он постоянно «отвергает» или «не отрицает» до тех пор, пока он не будет психотически отрезан от реальности. Люди по-разному оценивают как себя, так и других; всегда присутствуют элементы частичного отрицания и частичного признания; мы быстро колеблемся между состояниями. Родственники и лечащий персонал часто приходят в ярость, видя, как пациенты, недавно ставшие инвалидами, колеблются между осознанием своего состояния и радикальным отрицанием своего нового положения. «Колебания с течением времени предполагают, что пациент должен «знать», но в разные моменты может быть более или менее способен переносить то, что известно, и интегрировать знание в осмысленную реальность»[107]. Для людей, у которых только что диагностировали серьезное заболевание, отрицание и принятие мерцают, как нить накаливания умирающей лампочки. Как раз тогда, когда вы думаете, что вы, наконец, «смирились» с болезнью, вы понимаете, что это приятие было действительно самообманом – простым упражнением в области внутренней связи с общественностью – и что слои реальности остаются непроницаемыми.
А как насчет интригующей возможности того, что отрицание может увеличить шансы на выздоровление? Существует ли оптимальный уровень отрицания? Слишком многое в этом вопросе неоднозначно, но некоторое отрицание – либо путем защиты пациентов от стресса, либо путем разрушения направленного на себя фатализма – улучшает показатели лечения отдельных болезней. Это было показано в серии недавних исследований групп лондонских женщин, у которых был диагностирован рак молочной железы на ранней стадии[108]. Через три месяца после первоначального диагноза женщин разделили на три группы в соответствии с психологической реакцией. Группа 1 встретила свое положение с боевым настроем, оптимистичной верой в свою способность выжить. Группа 2 демонстрировала стоическое, пассивное принятие своей болезни или чувствовала себя полностью подавленной, безнадежной и побежденной. Пациентки из группы 3 фактически отрицали, что у них рак, отказывались обсуждать эту тему и не проявляли эмоционального стресса. При пятилетнем наблюдении женщины в группах 1 и 3 значительно чаще продолжали жить и не имели рецидивов. Было обнаружено, что два (достаточно разных) состояния – боевого духа и полного отрицания – лучше, чем стоическое («реалистическое») принятие и беспомощность. В последующие пятнадцать лет первая и третья группы продолжали выживать лучше: 45% из них были все еще живы и не болели раком, по сравнению с 17% во второй группе.
Так как же это происходит? В модели перцептивной защиты люди с ограниченными возможностями справляются, отрицая свои отличия от нормальности, используя когнитивный щит, защищающий их от осознания реальности. Однако для большинства людей знание о серьезном заболевании создает большее, а не меньшее владение соответствующей информацией. Вы начинаете замечать ранее игнорировавшиеся телесные функции; изменения рассматриваются как «симптомы»; друзья присылают газетные вырезки о последних методах лечения; обращаете особое внимание, если известное лицо болеет той же болезнью. Это противоположно закрытию восприятия.
Когнитивные теории более изощрены. Люди активно обсуждают свои реалии, и успешное лечение не зависит от адекватности восприятия. Даже пациенты с тяжелыми травмами стараются сохранять позитивную самооценку в самых угрожающих обстоятельствах[109]. Они не оправдывают себя; они пытаются укрепить свою самооценку и чувство свободы воли; они работают над методами, которые бы замедлили ухудшение их состояния. Их «отрицание» можно было бы лучше описать как поиск хоть какой-то надежды в своих жизненных обстоятельствах[110]. Подобно отрицающим наличие рака молочной железы, они не отрицают категорически факт своего состояния. Скорее, они преуменьшают последствия лечения и влияние эмоционального воздействия, чтобы лучше адаптироваться и функционировать.
Аналогичные формы «конструктивного отрицания» включают поиск смысла в предыдущем опыте, веру в то, что они могут контролировать болезнь, принимая активные решения о лечении, и предпринимая усилия по укреплению самооценки путем проведения «нисходящих» сравнений, чтобы убедиться, что они выглядят
