В свете приведенных данных становится понятным появление в 1829 году стихотворения Лермонтова «Русская мелодия». В автографе находим позднейшую приписку: «Эту пьесу подавал за свою Раичу Дурнов — друг — которого поныне люблю и уважаю за его открытую и добрую душу — он мой первый и последний». Стихотворение, несомненно, связано с литературными занятиями у Раича и выдает намерение автора «русифицировать» жанр мелодии. Ставшая традиционной фигура барда приобретает здесь обличье «бескорыстного и свободного» певца «с балалайкою народной» (эквивалент западной арфы)[151].
Если «Русскую мелодию» сам Лермонтов мог соотносить как с «Ирландскими мелодиями» Мура, так и с «Еврейскими мелодиями» Байрона, то в стихотворении «Песнь барда» (1830) мы уже находим сюжетный мотив, близкий к мелодии Мура «The Minstrel-Boy», известной в переводе И. И. Козлова («Молодой певец»). В 1828 году в «Атенее» был опубликован новый перевод, подписанный «Р.» и принадлежащий, вероятно, А. Г. Ротчеву, сотрудничавшему в этом журнале и переводившему английских поэтов[152]. Воин-певец, умирая, рвет струны на своей арфе, потому что не может быть песен в порабощенной врагами стране.
…No chains shall sully thee,Thou soul of love and bravery!Thy songs were made for the brave and free,They shall never sound in slavery!
Перевод «Атенея»:
В цепях ты не будешь, — сказал ей певец,Ты эхо живых вдохновений!Твой звук был для чистых свободных сердец,Рабам не внимать песнопений!
У Лермонтова этот мотив развернут и детализирован; на нем строится все стихотворение. Гражданская тема приобретает специфически национальную окраску; бард — «дружин Днепра седой певец», его арфа — гусли. Исторически «Песнь барда» приурочена к эпохе татарского нашествия («Князь земли родной / Приказу ханскому внимал»). Певец оказывается единственным хранителем традиций древней вольности; драматизация сюжета достигается сценой столкновения певца с «сыном цепей», ушей которого не тронет «гибнущей свободы стон»:
Вдруг кто-то у меня спросил:«Зачем я часто слезы лью,Где человек так вольно жил?О ком бренчу, о ком пою?»
Пронзила эта речь меня —Надежд пропал последний рой;На землю гусли бросил яИ, молча, раздавил ногой.
Гражданский элемент здесь несомненно усилен: в мелодии Мура арфа — «soul of love and bravery» (душа любви и доблести); у Лермонтова любовная тема устранена совершенно.
Стихотворение связано с поэмой «Последний сын вольности» и органически включается в круг «декабристской» лирики Лермонтова.
Певец, оплакивающий утерянную вольность или отказывающийся от песен, когда его страна под властью врагов, — эта тема в различных ее вариациях стала в 20-е годы характерной для декабристов и поэтов, в той или иной мере к ним примыкавших. Как правило, стихотворения, разрабатывавшие эту тему, восходили к 136-му псалму («На реках Вавилонских»)[153]; стихотворение Мура открывало новую возможность провести в печать излюбленную мысль декабристов, звучавшую особенно одиозно после поражения восстания 14 декабря.
При ясно определившейся тенденции «русифицировать» «Ирландские мелодии» неудивительно, что именно в «Песни барда» сочетались национальная и гражданская тема и обозначились черты поэтической фразеологии декабризма.
Русских ценителей Мура привлекала не только разработка им национальной темы. Все статьи в русских журналах о Муре особенно подчеркивают достоинства его любовной лирики. Напомним, что еще в 1841 году Белинский причислял Томаса Мура к поэтам, в творчестве которых «лирическая поэзия достигла высшего развития»[154].
Начиная с «Од из Анакреона» за Муром прочно утвердилась репутация анакреонтического поэта[155]. «Ирландские мелодии» и поэмы Мура открыли декабристам источник тем и образов для гражданской лирики, они же расширили представление о Муре как о «певце любви»; переводы из Мура появляются рядом с переводами из Парни. Следы этого двойственного восприятия поэзии Мура мы находим и в цитированной речи М. Иваненко.
К лирике Т. Мура в 20–30-е годы обращаются крупнейшие русские поэты. В 1829 году в «Северных цветах» П. А. Вяземский печатает свой перевод мелодии «Whene’er I see those smiling eyes» («Когда мне светятся глаза, зерцало счастья…»), проникнутой характерными элегическими интонациями[156]. Этот элегический тон и музыкальность стиха мелодий побуждает переводчиков превращать их в романсы, которые приходят на смену исчезающему жанру элегии[157]. Так произошло, в частности, с отрывком из поэмы «Лалла-Рук»: «There’s bower of roses by Bendemeer’s stream», который был переведен как «Романс» сначала И. И. Козловым («Есть тихая роща у быстрых ключей»)[158], а затем Ф. Алексеевым («Есть тихая роща в родной стороне»)[159]. Переводы эти чрезвычайно вольны и стремятся лишь передать общее настроение и интонацию; в особенности это относится к переводу-вариации Ф. Алексеева.
Лермонтов отдал дань любовной лирике Мура переводом стихотворения «Вечерний выстрел» («Ты помнишь ли, как мы с тобою…»)
(1830). Это единственный известный перевод Лермонтова из ирландского поэта. Однако в стихах 1831–1832 годов мы можем обнаружить явные реминисценции.
Сличение мелодии «When he, who adores thee…» и стихотворения «Когда одни воспоминанья…», включенного Лермонтовым в драму «Странный человек», показывает близость обоих произведений.
When he who adores thee has left but the nameOf his fault and his sorrows behind,Oh! say, wilst thou weep, when they darken the fameOf a life that for thee was resigned?Yes, weep, and however my foes may condemn,Thy tears shall efface their decree;For Heaven can withess, though guilty to them,I have been but too faithful to thee.
(Когда тот, кто обожает тебя, оставит только памятьО своей вине и своих горестях позади,О, скажи, будешь ли ты плакать, если они омрачат славуЖизни, которая была принесена в жертву тебе?Да, плачь, и как бы ни обвиняли <меня> мои враги,Твои слезы смоют их приговор;Ибо небо может свидетельствовать, что, хотя виновный перед ними,Я был слишком верен тебе.)
Лермонтов:
Когда одни воспоминаньяО днях безумства и страстейНа место славного названьяТвой друг оставит меж людей,Когда с насмешкой ядовитойОсудят жизнь его порой,Ты будешь ли его защитойПеред бесчувственной толпой?
Он жил с людьми как бы с чужими,И справедлива их вражда,Но хоть виновен перед ними,Тебе он верен был всегда;Одной слезой, одним ответомТы можешь смыть их приговор;Верь! не постыден перед светомТобой оплаканный позор!
К текстуальным совпадениям добавляется равное количество строк в строфе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
