– А с другими почему?
– Другие в какой-то степени способны усвоить. А эти – нет. Вспомните, принципиально новая культура, называемая христианством, зародилась и даже развивалась вовсе не среди высокообразованных и культурных римлян! Или греков. То же самое и с исламом. А я, лапочка, вовсе не хранитель культуры и всяких культурных традиций. Я – создаватель новой культуры, нового мышления, новых взглядов… и вообще – нового.
Она подумала, подумала, подвигала бровями, сказала решительно:
– Пойду-ка поищу у вас сок. Отыщется?
– Отыщется, – ответил я небрежно и порадовался за своевременный визит в супермаркет. – Вам какой?
Она подумала, сказала нахально:
– Апельсинового, конечно, не найдется?
– А вот найдется, – ответил я. – В двери, слева. Два пакета! Литровых. А мне заодно, если можно, конечно… чашечку кофе.
Она поколебалась, ведь горячий кофе в холодильнике отыскать трудно, надо готовить, но ушла, а я в отместку опустил глаза и старался не смотреть ей вслед, но все равно перед глазами удалялись ее длинные загорелые ноги, а сверху двигались из стороны в сторону снежно-белые сочные ягодицы. С кухни уже доносились хлопки дверцы холодильника, шум набираемой в джезву воды, а из комнаты все еще удаляются длинные загорелые ноги, перекатываются при каждом движении снежно-белые сочные ягодицы… Черт, да что же такое, да как будто мне некуда больше смотреть, кроме как в жопу!
Глава 8
Барбос подхватился и воровато прокрался на кухню. Знает, скотина, по опыту, гости обычно балуют, добиваясь расположения. А женщины… ясно же, что это не первая, переступившая этот порог, а утром спросившая, как меня зовут, женщины балуют особенно, просто заискивают. Любой собачник не переносит недоброго слова или взгляда в адрес его пса, но тает, если гость прыгает вокруг его собаки.
Ну что мне, в самом деле, делать в этой тусовке, тускло всплыла брезгливая мысль. Там собираются действительно милые, обаятельные люди. Они хорошо и остроумно говорят о культуре, писателях, обсуждают новые книжки, новые течения майнстрима, варианты черного пиара… но мне тошно с ними, у меня никогда не будет с ними общего языка!
С кухни раздалось быстрое жужжание кофемолки. Ага, разобралась с этим хозяйством быстро. А я полчаса горбатился с инструкцией, больно навороченная теперь бытовая техника. То ли дело – комп, все понятно, как говорят, интуитивно. Так вот, возвращаясь к баранам, те образованные обыватели, что живут сегодняшним днем, полагая его единственно правильным, упорно и умело защищают его, а защищать всегда легче, это знаем из опыта всех войн, потери один к четырем, высмеивают все нестандартное, а изменения принимают в узких рамках «от и до». Не изменения даже, а крохотные вариации. Апгрейдики. Но чтобы сменить телегу на авто, апгрейда уже мало, пришлось отказываться от старых дорог.
В то же время прекрасно понимаю, что в обществе этих людей жить приятнее и лучше, чем в обществе себе подобных. Те милые и образованные обыватели тем и хороши, что в рамках. Неважно – рамки благопристойности или узость взглядов. Я же сказал «жить», а это значит, что, выходя на прогулку с собакой, предпочитаю общаться вот с такими культурными обывателями, у которых породистые медалистые шавки, чем с пьяненьким слесарем, который тоже вывел своего блохастого полкана. Но когда дело касается более серьезных дел, то эти культурные и обаятельные – гораздо большая угроза, чем пьяненький слесарь. С тем все ясно, а эти такие милые, такие пушистые и все на свете знают – действительно знают! – что так и тянет не просто общаться с ними и войти в их круг, но и принять их систему взглядов, ценностей, принять их отношение к событиям в мире, их оценку.
К счастью, помимо моей железобетонной стойкости, есть еще одна подпорочка моей непримиримости. Я успел застать ломку предыдущих взглядов и ценностей культурного обывателя. Это сейчас общество милых и пушистых полагает, что защищает «вечные ценности». Ха, во времена моей юности эти «вечные и неизменные» были совсем иными. И кто-то же их ломал, сцепив зубы, выслушивал насмешки и обвинения со стороны тех милых и пушистых, был изгоем в обществе!
Из кухни послышались легкие шаги. Она идет босиком, но я не уловил привычного шлепанья подошв, а по этому полу ходили голые женщины, ходили, чего скрывать, это же понятно, но у Кристины такая форма ступни, что идет… черт, как же она идет!
Она опустила на стол поднос с двумя чашками кофе и крохотными бутербродами. Груди на какое-то время зависли над горячим, кончики сразу зарумянило, увеличило в размерах и покрыло мелкими бисеринками. На заднем плане мелькнуло золотистое тело Барбоса. Облизывается, гад. Украдкой скользнул на свою лежанку, сделал вид, что не покидал ее с вечера.
Я взял чашку, Кристина отнесла поднос на кухню, еще раз дав мне возможность оценить ее дивную фигуру, вид сзади, или с зада, что для моих глаз вернее. Даже в зад, если быть уж точным клинически.
Я прихлебывал кофе, когда эта дивная фигура возникла в дверном проеме, но я заставил себя не отрывать глаз от коричневой поверхности в чашке. Верхним зрением, как стрекоза, я видел, как это совершенство с торчащими сиськами село напротив.
– Как кофе? – спросила она.
– Терпимо, – ответил я великодушно.
– Что-то не так?
– Да нет, пить можно.
– А что нужно сделать, чтобы пить можно было с удовольствием?
Я подумал, хотел сказать, что можно чуть крепче, но тогда придется и дальше пить повышенной крепости, ибо Кристина, похоже, собирается делать его и впредь, расширяя рамки лиагента-редактора-смотрителя за сексуальным тонусом, сказал вынужденно:
– Да нет, в самый раз. Можно даже чуть-чуть слабее. Я наращиваю постепенно, самый крепкий пью уже к ночи.
Она удивилась:
– А как же спите?
– Как бревно, – ответил я откровенно.
Она бросила на меня быстрый взгляд, мол, со мной бы не лежал бревном, а я ответил тоже взглядом, что хрен тебе, лежал бы, если бы захотел. Прошел тот возраст, когда из-за комплексов делаем не то, что хочешь, а чего от тебя ждут.
– Ладно, – сказала она, – журналистов не жалуете, с читателями тоже не общаетесь… Это я усвоила, хотя так до конца и не поняла. Ну да ладно. И на всякие съезды и междусобойчики, что устаивают издательства и всякие комитеты, не ездите, тоже понимаю, хоть и с трудом. В вашем-то возрасте ехать в Питер, жить в гостинице… Но почему здесь, в Доме Писателей, вы не захотели подойти к Драгопольскому? Или позволить ему подойти? Мне рассказали о том случае, он ждал только намека.
Я помялся, не зная, как объяснить на пальцах, как выразить трудное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
