Читаем без скачивания Подвиг (Приложение к журналу "Сельская молодежь"), т.6, 1985 г. - Душан Калич

Терпение его наконец лопнуло. Пальцы рук вновь впились в края фуражки и начали теребить их, в то время как губы задрожали, медленно освобождаясь от судороги.

— Господин полковник... — Голос сорвался, а глаза избегали встречи со взглядом Скотта. — Господин... Мне бы хотелось, чтобы вы поверили, что я в самом деле сожалею... Было уже поздно, когда я понял...

— Смотрите мне в глаза, лейтенант, — прервал его Скотт, он резко оттолкнулся от спинки кресла и говорил, не смягчая тона: — Мне известно, когда и как вы поняли! Мне сообщили, что эти несчастные вынуждены были искать защиты у старшего офицера... Вы привели их сюда под конвоем, как будто бог знает кого взяли в плен, а затем без чьего-либо ведома раздели догола и приказали обсыпать порошком дэдэтэ! Должен вам сказать, лейтенант Батлер, что, осознали вы или нет свое поведение, меня интересует лишь в рамках моих полномочий и ответственности за поведение человека во вверенном мне полку. При других обстоятельствах я бы с вами иначе разговаривал. — Он почему-то поперхнулся и замолчал, а взгляд его опять остановился на подбородке Батлера. — Где у вас была совесть? — добавил он приглушенно, словно что-то мешало ему в горле.

Батлер молчал, мучаясь из-за спазма, сдавливавшего и ему горло. Он понял: разговор окончен, и последними словами полковник Скотт вынес ему самый суровый приговор. Им больше не о чем было говорить. Скотт позволил уставшим векам упасть на глаза и не шевелился. Батлер между тем чувствовал, что тот продолжает смотреть в его подбородок.

— Вы свободны, лейтенант... — сказал он, не открывая глаз.

Батлер дернулся и отдал честь. Он повернулся и пошел к двери походкой, выдававшей его желание как можно скорее убраться с глаз своего командира.

Полковник Скотт провожал его взглядом полуприкрытых глаз до самой двери и вдруг, словно что-то вспомнив, окликнул:

— Батлер, вам не довелось увидеть, как оставшиеся в живых узники этого лагеря встречали освободителей. О том, с чем встретились мы, вы только слышали от наших солдат и офицеров. Об этом мы, может быть, будем помнить и рассказывать всю жизнь, но я не уверен, что кто-нибудь из нас сможет описать весь тот ужас... Слушайте меня внимательно, лейтенант! Мне хотелось бы верить, что, окажись вы там, вы бы иначе повели себя по отношению к этим людям. — Он нервно подвинул к себе пачку сигарет. Взгляд его остановился на свертке, и рука замерла. Через мгновение он пришел в себя и добавил: — Садитесь, Батлер, придвиньте стул и садитесь... Вы курите? — спросил он, открывая пачку.

Батлер, пораженный и смущенный внезапной переменой в поведении Скотта, покраснел еще больше, но с места не двинулся. Он не мог взять в толк, что Скотт обращается к нему. Лишь после того, как тот напомнил, что предложил ему сесть, и положил перед ним открытую пачку сигарет, он торопливо придвинул кресло, взял сигарету и сконфуженно вытащил зажигалку из кармана брюк.

— Благодарю вас, сэр, — сказал сдержанно, дрожащими пальцами зажег зажигалку, и оба кое-как прикурили.

Одновременно сделали по нескольку затяжек душистого «Кемела» и молча наблюдали за белесыми клубами дыма. Казалось, эта маленькая передышка была необходима обоим, прежде чем продолжить неприятный разговор. Пока Скотт во время короткой паузы силился сдерживать и дальше свою несколько утихшую ярость, Батлер тщетно пытался взять себя в руки. Из головы у него не выходили слова полковника: «Ваши глупости мы должны как-то исправить...» Они наполняли его беспокойством, но и нетерпением поскорее услышать, как же Скотт думает поступить и что нужно будет сделать. Вскоре Скотт заговорил, выведя его из глубокой отрешенности.

— Я предоставляю вам возможность исправить причиненное вами этим людям... необдуманно... — начал он необычно тихо и несколько патетично, что еще больше показывало, какого усилия ему стоило вновь не взорваться. — Надеюсь, вы это сделаете наилучшим образом... Я не уверен, что этим несчастным осталось долго жить. Вдобавок ко всем ужасам, которые они пережили в аду, их подвергли медицинским экспериментам... Не забывайте и об этой нацистской галантерее из человеческой кожи... — Он внезапно замолчал и перевел взгляд на сверток.

Батлер снова поперхнулся горечью, которая, пока Скотт говорил, все больше скапливалась в горле, однако решительно поднялся и негромко сказал:

— Господин полковник, я жду ваших приказаний!

— Я не знаю, насколько мы способны помочь им, — ответил Скотт, не отрывая взгляда от свертка.

Из самых лучших побуждений и со всей искренностью Батлер осмелился предложить:

— Я со своей стороны сделаю все, что бы вы ни приказали, сэр. Я вымолю у них прощение за свои поступки... Мой взвод постарается, пока они будут оставаться у нас, дать им почувствовать, что они находятся под защитой американской армии...

— Считайте это и моим приказом, лейтенант! — прервал его Скотт и медленно поднялся из-за стола. — У вас есть предложения?

— Им необходим врачебный уход, господин полковник. Я видел их голыми...

Скотт кивнул.

— Так и я думал, хотя и не видел их голыми. Однако они не хотят даже говорить об этом. Единственно, о чем они попросили, это чтобы их избавили от наших чрезмерных забот. При этом наверняка они имели в виду и ваши поступки... Единственно, что они хотят, это чтобы мы дали им возможность продолжить свой путь...

Батлер наклонил голову, помолчав, сказал:

— Мне бы не хотелось, чтобы они ушли от нас в таком настроении...

— Будем надеяться, не уйдут. Они приняли мое предложение расположиться на вилле гаулейтера, там наверху, в лесу. Мне кажется, они все еще верят, что этот доктор Краус ночью доберется туда.

— Но, господин полковник, — возбужденно прервал его Батлер, — я присутствовал при допросе того типа, которого наш патруль задержал по дороге на виллу. На очной ставке с пленными эсэсовцами он признал, что является офицером СС, и рассказал целую историю о своей группе... Надеюсь, офицер разведслужбы сообщил вам об этом...

— Протокол у меня на столе, — подтвердил Скотт. — По заявлению этого капитана Шмидта, доктор, которого преследуют наши друзья, покончил самоубийством. Якобы уничтожив предварительно документы своей лаборатории. — Он многозначительно посмотрел на Батлера и добавил: — Я жду, вы меня спросите, почему я сразу не сообщил все этим несчастным, которые после всего пережитого отправились в погоню за доктором, подвергая себя новым опасностям. — Поскольку во взгляде Батлера он увидел, что угадал его мысли, продолжал: — Я не мог... Мне кажется, только надежда держит их на ногах... И вам я приказываю молчать... То, что они надумали сделать, — часть их жизни. Позволим же им эту ночь провести с надеждой...

— Вы правы, сэр! — согласился Батлер, вконец смущенный и все еще неуверенный, что Скотт простил совершенные им глупости. Еще меньше он верил в то, что ему будет позволено появиться перед этими людьми.

— Я приказал санитарному взводу осмотреть виллу и местность вокруг нее. Убрать трупы погибших эсэсовцев. Вам, Батлер, я приказываю лично вернуть этим людям оружие. Поступайте так, как вы сами предложили. Я даю вам полномочия на все, что сочтете необходимым, чтобы эти люди чувствовали себя у нас, как среди союзников. Проводите их наверх и со своим взводом оставайтесь в их распоряжении... Может, их надежда и не напрасна... Может, этот мерзавец обманул нас... Выполняйте приказание, лейтенант Батлер! — окончил Скотт и опустился в кресло.

Батлер вытянулся и чуть покраснел. Он был похож на новобранца, которому офицер впервые непосредственно отдал приказ. Последние слова Скотта звучали у него в ушах, напоминая о тех лучших днях, когда перед ним ставились куда более трудные боевые задачи. Это была миссия, о которой он не мог и мечтать.

— Так точно, господин полковник! — отчеканил Батлер со вновь обретенной уверенностью в голосе и открыто посмотрел на Скотта. Он был искренне благодарен полковнику и хотел, чтобы тот это знал. Однако не осмелился выразить свою благодарность словами. «Машинисту «Мичиган экспресс» это показалось бы до ужаса не по-военному...» — подумалось ему.

Батлер вышел торопливо, почти бегом.

Скотт сидел с закрытыми глазами. Он слышал, как захлопнулась дверь. Сон одолевал его, и не было больше сил сопротивляться. Полковник наконец заснул. В кошмарной глубине его сна отпечатались лица клейменых людей и портрет Адольфа Гитлера.

Г.Йожеф, Д.Фалуш

Операция «Катамаран»

Повесть

В ночные часы залы ожидания и открытые террасы для пассажиров аэропорта Ферихель близ Будапешта обычно безлюдны. Пустынна и просторная площадка для стоянки автомобилей перед зданием вокзала. После полуночи здесь садятся лишь немногие почтовые самолеты, два-три, не более. Погрузка и выгрузка занимают считанные минуты, и летающий почтальон отправляется дальше по своему маршруту. Прожекторы маяка на башне, где сидит главный диспетчер, светят в четверть накала, вспыхивая только в момент посадки или взлета машины. Правда, взлетно-посадочные полосы обрамлены цепочками мощных огней, горящих всю ночь в полную силу, но они обращены вверх, к небу. Персонал ночной смены сотрудников сокращен до минимума, пассажиров нет, встречающих и провожающих тоже, и притихший аэропорт мирно дремлет в тишине.