Читаем без скачивания День гнева. Принц и паломница - Мэри Стюарт

Проход свернул влево и вместо омытого прибоем берега перед ними оказалась еще одна низкая дверь. Она тоже была заперта, но открывалась тем же ключом. Королева прошла внутрь, оставив дверь открытой, и Мордреду ничего не оставалось другого, кроме как войти следом.

Перед ним открылась не пещера, а небольшая комната, стены которой были выровнены каменщиками, а пол выложен уже привычными полированными плитами. Потолком являлся каменный свод скалы, и с этого свода на цепи свисала лампа. К одной из стен был придвинут стол, где разместились ларцы, и ящички, и чаши, и запечатанные горшки, а подле них — ложки, пестики и прочие орудия из рога, слоновой кости и бронзы, до блеска отполированной частым употребленьем. Установленные вдоль стен каменные плиты служили полками, а на них выстроились еще десятки ящичков и горшков и кожаные мешочки, перевязанные оловянной проволокой и запечатанные печатью, которую Мордред не узнал: там были сплошь круги и запутавшиеся в клубок или узел змеи. У стола стоял высокий табурет, а у другой стены — небольшая печь, возле которой примостилась круглая корзина с углем. Расщелина в своде над печью, очевидно, служила для того, чтобы вытягивать испаренья. Печку, похоже, разжигали часто или не так давно. В подземном покое было сухо.

На высокой полке поблескивала череда шаров, которые Мордред поначалу принял за горшки из диковинной светлой глины. Приглядевшись поближе, он понял, что это на самом деле: человеческие черепа. На мгновенье перед его внутренним взором с мучительной ясностью предстала извращенная тошнотворная картина: Моргауза настаивает и вываривает свои снадобья в этой потайной кладовке и творит колдовство из принесенных в жертву людей, сама темная богиня во плоти, запертая в своем подземном королевстве. Потом он понял, что Моргауза просто прибрала погребальную камеру, убрав на полку первоначальных ее владельцев, когда усыпальницу приспособили для ее нужд.

Но и это наводило ужас. Лампа вновь дрогнула в его руке, так что на бронзовых ножах задрожали блики, и Моргауза, улыбаясь углом рта, сказала:

— Да. Ты правильно делаешь, что боишься. Но они сюда не являются.

— Они?

— Призраки. Нет, держи лампу ровнее, Мордред. Если тебе доведется увидеть призрак, позаботься о том, чтобы быть вооруженным не хуже меня.

— Я не понимаю.

— Нет? Что ж, увидим. Пойдем, дай мне лампу.

Взяв лампу из его рук, она направилась в угол за печкой. Теперь и юноша увидел, что там в стене имеется дверь. Эта дверь из грубых, побитых водой и временем досок, какие, бывает, выбрасывает на берег прибой, была высокой и узкой, а по форме напоминала клин: дверь была сработана так, чтобы закрывать еще одну естественную расщелину в скале. Со скрипом рассохшегося дерева дверь отворилась, и королева поманила Мордреда за собой.

За дверью, наконец, ждала их промытая морскими приливами пещера или, во всяком случае, внутренняя ее часть. Море гремело и гудело где-то совсем близко, но в пенье его слышалось пустое и гулкое уханье и шелест силы, уже истраченной, разбитой и смиренной где-то в ином месте. Пещера, должно быть, лежала на уровне, который достигли лишь самые высокие волны прибоя; пол ее был сухой и ровный, и плиты лишь слегка кренились к озерцу-омуту, поблескивавшему на обращенной к морю стороне. Единственный сток, должно быть, находился глубоко под водой. Ничего другого видно не было.

Моргауза поставила лампу на самом краю омута. В недвижимом, лишенном малейшего тока воздухе свет стоял высоко и ровно, все дальше и дальше уводя взгляд в чернильную глубину вод. Наверное, прошло уже какое-то время с тех пор, как воды омута в последний раз потревожило случайное биенье прилива. Они лежали, темные и неподвижные, и глубина их не поддавалась ни взору, ни воображенью. Никакому свету не дано было проникнуть в эту черную воду; лишь отраженье света лампы лежало на ее глади, да еще отчетливое отраженье выступа скалы, нависавшего над водой.

У края омута королева встала на колени и опустила рядом с собой Мордреда. Она почувствовала, как дрожит рука юноши под ее пальцами.

— Все еще боишься?

— Мне холодно, госпожа, — сквозь крепко стиснутые зубы выдавил Мордред.

Моргауза, зная, что он лжет, постаралась спрятать улыбку.

— Вскоре ты позабудешь о холоде. Стань на колени вот здесь, вознеси молитву Богине и смотри за водой. Не говори ни слова, пока я не велю тебе. А теперь, сын моря, давай узнаем, что может рассказать нам омут.

На этом она замолкла и устремила взор в чернильную тьму омута. Стараясь не шевелиться, юноша всмотрелся в темную воду. Голова у него все еще шла кругом, он даже не знал, чего он больше боится или на что он больше надеется — на то, что увидит он что-либо в этом мертвом кристалле, или на то, что не увидит ничего. Но бояться ему не стоило. Для него вода оставалась всего лишь водой.

Раз он решился искоса глянуть на королеву. Лица ее ему было не видно. Она наклонилась низко над водой, и ее не заплетенные в косы и не прихваченные заколками волосы струились вниз, закрывая ее лицо шелковым шатром и касаясь черной глади. Моргауза была так неподвижна, так поглощена своим виденьем, что даже ее дыханье не колебало поверхности воды, по которой словно водоросли плыли ее волосы. Мордреда пронзила острая резкая холодная дрожь, и он отвернулся, чтобы вновь с надеждой и пылом уставиться на воду. Но если призраки Бруда и Сулы и дюжины убиенных младенцев, смерти которых возлагали на Моргаузу, незримо витали в подземелье, то Мордред их не видел, не ощущал их холодного дыханья. Он чувствовал лишь, что ненавидит эту тьму, эту замогильную тишину гробницы, дыханье, задержанное в ожидании или в ужасе, слабые, но безошибочные испарения колдовства, исходившие от скованного трансом тела Моргаузы. Он был Артуров сын, и хотя женщина со всем своим колдовством не могла того знать, этот краткий час, когда он был посвящен в ее тайны, отвратил его от нее надежней, чем любое изгнание или ссылка. Сам Мордред этого не сознавал. Он знал лишь, что далекие шорох и грохот моря говорят о вольном воздухе и ветре, о сверканьи солнца на пене прилива, и эти звуки неудержимо тянули его душу прочь от этого мертвого омута и его потаенных тайн.

Наконец королева шевельнулась. С глубоким судорожным вздохом она отбросила назад волосы и встала. Мордред благодарно вскочил на ноги и поспешил к двери, чтобы открыть ее перед королевой, а потом с чувством огромного облегченья последовал за ней через сходящуюся кверху клином расщелину. После безмолвия пещеры, нарушаемого лишь дыханьем ведьмы, даже подземелье с его жуткими сторожами казалось таким же обыденным и приземленным, как дворцовая кухня. Теперь он уже улавливал запахи масел, которые Моргауза смешивала для своих душных духов и притираний. С благодарностью заложив дверь на засов, он повернулся: ведьма как раз ставила лампу на стол.

Казалось, она сама уже знала ответ на свой вопрос, поскольку заговорила она легко и беспечно:

— Ну, Мордред, теперь ты заглянул в мой кристалл. Что ты увидел?

Он не решался заговорить и потому только покачал головой.

— Ничего? Ты хочешь сказать, что ничего не увидел?

Юноша наконец обрел голос, но в этой давящей подземной тишине он прозвучал хрипло:

— Я видел озерцо морской воды. И я слышал море.

— И это все? В омуте, столь полном магии и волшебства? — К немалому его удивленью ведьма улыбнулась. Безрассудный мальчик, он ожидал, что она будет разочарована.

— Только воду и выступ скалы. Отраженье этого выступа. Я… Думаю, однажды я заметил, как что-то шевелится, но я подумал, что это минога.

— Сын рыбака, — рассмеялась она, но на сей раз в прозвище не слышалось издевки. — Да, там есть минога. Ее занесло сюда приливом в прошлом году. Что ж, Мордред, мальчик из моря, ты не пророк. Какой бы силой ни обладала твоя истинная мать, эта сила обошла тебя стороной.

— Да, госпожа.

Мордред произнес эти слова с очевидной благодарностью. Он позабыл, какое посланье она велела искать ему в кристалле. Он отчаянно желал, чтобы эта беседа подошла к концу. Едкий дым масла в лампе, смешанный с душными запахами королевиных притираний, действовал на него угнетающе. Голова у него кружилась. Даже шум моря доносился теперь словно из иного мира. Он пойман в ловушку потаенного безмолвия в этой древней и лишенной воздуха гробнице, наедине с королевой-ведьмой, которая дурачит его своими вопросами и смущает странными переменами в настроении.

Теперь Моргауза пристально наблюдала за ним. Странное выражение ее лица заставило втянуть Мордреда голову в плечи, как будто ни с того ни с сего он почувствовал себя чужим в собственном теле. Не желая этого знать, но для того, чтобы нарушить молчанье, он спросил:

— Ты видела что-нибудь в озерце, госпожа?

— Действительно видела. Оно еще там, виденье, которое явилось мне вчера, и являлось раньше, являлось еще до того, как прибыл Артуров гонец. — Ее голос стал глубоким, низким и ровным, но в мертвом воздухе подземелья не обрел эха. — Я видела хрустальный грот, а в нем — моего врага. Мой мертвый враг лежал меж свечей на погребальном помосте; нет сомненья, он гниет, погружаясь в забвенье людское, как я однажды прокляла его. И я видела самого Дракона, возлюбленного моего брата Артура, сидящего среди своих позолоченных башен, подле своей бесплодной королевы в ожиданье того, когда его корабль вернется на Инис Витрин. А еще — саму себя и моих сыновей, и тебя, Мордред; все вместе мы несли дары королю, и за самыми вратами Камелота наконец… наконец… И тут виденье поблекло, но я еще успела увидеть, как он идет к нам, Мордред, как сам Дракон идет к нам… Бескрылый теперь Дракон, готовый прислушаться к иным голосам, испробовать иное волшебство и возлечь с иными советчиками. — Тут она рассмеялась, но смех ее был столь же гнетущ и пугающ, как и выраженье лица. — Как сделал он это однажды в прошлом. Подойди ко мне, Мордред. Нет, оставь лампу. Мы сейчас вернемся наверх. Подойди ко мне. Ближе.