его экспедиций.
Поначалу о путешествиях приходилось только мечтать. После училища подпоручика Арсеньева отправили в 14-й пехотный Олонецкий полк, в польский город Ломжу. Молодой офицер увлекался ботаникой и орнитологией, на квартире держал жаб и ящериц…
Позже он напишет в памятке сыну: «Не держись устава яко слепой стены, ибо порядки в нём писаны, а времён и случаев нет». Оттуда же: «Приводи в исполнение свои решения немедленно». Ещё: «Ни одного великого дела не совершено нерешительными людьми, стремящимися к обеспеченному успеху».
В январе 1900 года Владимир Арсеньев подал рапорт о переводе в Квантунскую область (Порт-Артур, только что арендованный Россией) или Приамурский округ. Бросается в глаза сходство биографий Пржевальского и Арсеньева: первый тоже, разочаровавшись в военной службе, добивался перевода из Польши в Сибирь и впервые прославился как географ экспедицией в Уссурийский край 1867–1869 годов.
Стремление Владимира Арсеньева идти по пятам Николая Пржевальского понятно: именно на Дальнем Востоке оставались обширные белые пятна в географии, этнографии, биологии… Земли, присоединённые к Российской империи считаные десятилетия назад, были удивительны: океан, тайга – не то сибирская, не то субтропическая, экзотические «инородцы», японо-корейско-китайское соседство… К тому же регион стал одним из полюсов глобального интереса. Не только Россия шла на восток – здесь же окапывались англичане, французы, американцы. Далёкая окраина, провинция, глушь (сегодня самолёт летит из Москвы во Владивосток больше восьми часов, а тогда дорога измерялась месяцами) – но в то же время и передовая.
В мае 1900 года рапорту дали ход. Владимиру Арсеньеву присвоили чин поручика и перевели его в 1-й Владивостокский крепостной пехотный полк.
Так уроженец Петербурга стал дальневосточником. Вторую половину своей жизни он провёл во Владивостоке, Хабаровске – и тайге. «Оглядываясь назад в прошлое, я вижу, что мне сопутствовала счастливая звезда и целый ряд случайностей, которые тогда казались мелкими… Только теперь… эти случаи оказываются как-то логически связанными друг с другом и составляют одно целое, приведшее меня к роли исследователя Уссурийского края», – вспоминал он позже.
Во Владивостоке поручик возглавил конно-охотничью команду и начал походы по краю, изучая местность и собирая данные о населении.
Проигранная в 1905 году война с Японией показала: мы плохо знаем регион. Порт-Артур пал; нужно было укреплять Владивосток, защитить уязвимые точки побережья. Генерал-губернатор Приамурья Павел Фёдорович Унтербергер[230] решил организовать экспедицию на хребет Сихотэ-Алинь с целью сбора военно-географических данных на случай новой войны с Японией. Возглавил экспедицию штабс-капитан Арсеньев, под новый, 1906 год переведённый из Владивостока в Хабаровск – в штаб Приамурского военного округа. Это был тот счастливый случай, когда сошлись интересы государства и личные устремления офицера. Именно с первой большой экспедиции 1906 года начался тот Арсеньев, которого мы знаем. Не ограничиваясь выяснением вопросов военного характера, он собирает и отсылает в столицу зоологическую, энтомологическую, археологическую коллекции. В этом же походе на реке Тадушу (Зеркальная), в черте нынешнего посёлка Кавалерово, ему встретился гольд, по-современному – нанаец Дэрчу Одзял (или Очжал) – основной прототип Дерсу Узала.
В 1907 году Владимир Арсеньев предпринимает вторую большую экспедицию по Приморью. Два этих похода дали ему материал для самых известных книг – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала».
В 1908 году офицер отправляется в «Юбилейную» экспедицию (имелось в виду пятидесятилетие присоединения Приамурья к России) на север Уссурийского края. Из похода шлёт корреспонденции в хабаровскую газету «Приамурье». Это были первые литературные опыты Владимира Клавдиевича, адресованные широкому читателю, – позже эти заметки легли в основу книг «В горах Сихотэ-Алиня» (после 1912) и «Жизнь и приключения в тайге» (1912). Экспедиция 1908–1910 годов была самой долгой, важной и сложной. Отряду Арсеньева пришлось пережить длительную голодовку и даже съесть собственных собак.
Первобытный литератор, или Арсеньев как жанр
Книги Владимира Арсеньева – не самое лёгкое чтение.
После советско-китайского конфликта 1969 года на острове Даманском с карты Приморья исчезли почти все нерусские названия, которыми изобилуют тексты Арсеньева – китайские, нанайские, маньчжурские… Его книги к тому же переполнены специальными сведениями – от минералогии и зоологии до этнографии и ботаники. Характерная цитата: «Уссурийская тайга – это девственный и первобытный лес, состоящий из кедра (Pinus coraiensis Sieb. Et Zuec.), чёрной берёзы (Betula daurica Pall.), амурской пихты (Abies nephrolepis Max.)…» Дальше в той же неторопливой манере перечисляется ещё десяток деревьев, кустарников, лиан («Я список тополей прочёл до середины», – мог бы сказать Мандельштам). Вот описание китайского селения: «Около фанз широко раскинулись хлебные поля и огороды. Чего только здесь не было: пшеница, кукуруза, чумиза, овёс, мак снотворный, бобы, табак и множество других растений, которых я не знал». Здесь характерны и само перечисление, и последнее замечание: Арсеньев не боится признаться в неосведомлённости или слабости. А его педантизм создаёт ощущение особой достоверности.
Порой кажется, что Владимир Арсеньев механически, как робот, заносит в дневник всё, что видит и чувствует. Вот китайцы угощают его осьминогом – и он не просто ест, но отмечает: на вид мясо белое, на ощупь – упругое, на вкус похоже на грибы. Вот Арсеньев заболел животом, и китаец-проводник предложил ему лекарство с опиумом. Исследователь чуть не умер от «передоза», – но и тут старательно фиксировал свои ощущения. Впечатление биографа Арсеньева Игоря Сергеевича Кузьмичёва от изучения дневников путешественника 1906 года: «Когда теперь перелистываешь эти толстые с клеёнчатыми корочками тетради, когда вглядываешься в чёткий, разборчивый почерк и рассматриваешь многочисленные рисунки, профили, ландшафтные схемы, аккуратно выполненные в цвете, чувствуешь себя очевидцем сосредоточенного поиска, однообразного, казалось бы, в своей будничности, и понимаешь, что человек, способный систематически вести такие дневники, наверняка обладал недюжинной волей».
Иногда говорят, что педантизм и аккуратность достались Владимиру Арсеньеву от деда-немца. Однако этот самый дед – Фёдор (Теодор) Готмайер (Гоппмайер) – по происхождению был, как выясняется, не немцем, а голландцем и к тому же, по данным биографа Арсеньева Анны Ивановны Тарасовой, «легкомысленным, пьющим и очень ленивым человеком… Любимым его занятием было лежание на диване с трубкой». Владимир Арсеньев – явно не в него.
Сама фамилия «Арсеньев» появилась, можно сказать, случайно. Отец путешественника Клавдий Арсеньев был внебрачным сыном вышеупомянутого тверского мещанина Фёдора Готмайера и крепостной крестьянки Аграфены Филипповны – дворовой генерал-майора, героя Бородинского сражения Николая Ивановича Ладыгина[231]. Незаконнорожденного крестил дворовый человек Арсений Тимофеев сын, отчего мальчику и дали фамилию «Арсеньев».
Возвращаясь к особенностям арсеньевского стиля, скажем о том, что при всей сдержанности и строгости Владимир Арсеньев отнюдь не бесстрастен. Это не сухой наблюдатель, а лирик: «…У облаков, столпившихся на западе, края светились так, точно они были из расплавленного металла…»; «Я смотрел, как очарованный. Выше всех были орлы…»; «Я… стал любоваться природой»; «Так и казалось, что вот-вот откуда-нибудь из-за пня выглянет маленький эльф в красном колпаке,
