Читаем без скачивания От часа тьмы до рассвета - Вольфганг Хольбайн

Тут я заметил, что справа от меня что-то шевелится, возле лестницы в противоположном конце коридора. Смущенный и испуганный, я попытался различить контуры черного пятна, которое я только и смог увидеть сначала. Дети!

Полдюжины детей, построенные парами, ровными рядами приближались ко мне. Возле каждой двери, мимо которой они проходили, из группы отделялось двое и исчезали за дверью комнаты. Сильно сомневаясь в своем рассудке, я отцепил одну из рук от косяка, за который все еще цеплялся, протер глаза и повнимательнее всмотрелся туда, где, мне показалось, были дети, твердо убежденный в том, что со второго раза я их не увижу. Но они все еще были там, и я смог их рассмотреть еще более отчетливо. Это были светловолосые дети, мальчики с коротко остриженными волосами и девочки с длинными косами, все они были одеты в школьную форму и в блестяще отполированные черные лаковые ботинки. Я узнал их, вне всякого сомнения, это были дети с фотографии скаутской группы, но это еще не все, они казались мне странно знакомыми…

У меня не было времени копаться во всем этом. Мне нужно было бежать, найти Юдифь и остальных, и как можно скорее, пока силы меня не покинули и я не оказался беззащитным перед убийцей. К тому же в это мгновение я обнаружил, что с моими глазами что-то не так. Как будто кто-то наложил друг на друга два изображения: совершенно отчетливо я видел светлый коридор со свежевыкрашенными стенами, на которых возле каждой двери была прибита табличка с номером комнаты и именем, и одновременно я видел уходящий вдаль коридор с гнилыми дверями и отслаивающейся с потолка штукатуркой, такой, каким я его знал.

Это всего лишь сон, снова сказал я себе с отчаянным усилием. Я могу им управлять и могу его контролировать, и у меня есть силы пройти по коридору туда, откуда доносятся голоса, в комнату напротив, куда, наверное, убежали остальные. Словно пловец на старте я оттолкнулся от дверного косяка и нырнул в коридор, шатаясь, пересек ставший вдруг неимоверно широким коридор, облокотился о стену и, задыхаясь от усталости и обливаясь потом, дотянулся наконец до спасительного косяка противоположной двери, схватился за него руками и начал карябать ногтями гнилое дерево.

Это была дверь, на которой висел вымпел бойскаутов. Детским почерком, аккуратными отчетливыми буквами на табличке с именем было выведено «Франк Горресберг». Это мое имя!

Дрожащими пальцами я ощупал бумажную табличку, вставленную в рамочку, и вынул ее. Это была не иллюзия! Я ощупывал пальцами шершавую бумагу в моей ладони, она еще пахла типографским отбеливателем — это была действительность! Под моим именем было выведено еще одно: Маркус Куфер… Это имя не говорило мне ничего. Я заглянул в комнату и увидел образцовую интернатскую комнату. Простыни на узких кроватях были туго натянуты, а скромные подушки и шерстяные одеяла лежали аккуратно сложенные, как в казарме. Проклятый чужак в моей голове!

Как в комнатах Элен и Марии, как в той, где я первоначально остановился, так и в этой напротив двери находились два маленьких узких окна. Одно из них было полностью перекрыто тушей Карла, который стоял возле него и, как прикованный, смотрел вниз во двор. Элен и Юдифь стояли возле соседнего окна.

— Юдифь, — тихо выдавил я.

Юдифь испуганно вздрогнула и обернулась ко мне. Она услышала мой шепот! Хотя я до сих пор не мог с точностью сказать, где кончается сон и начинается реальность, я все же мог на сто процентов сказать, что, по крайней мере, я абсолютно реален. Ее лицо выглядело невероятно бледным, еще бледнее, чем недавно, когда Элен зашивала рану на ее руке. Это от потери крови, попытался успокоить себя я. Это все из-за большой кровопотери, это совершенно точно.

Я почувствовал, как что-то теплое стекает у меня из носа прямо на губы. Металлический, почти ржавый вкус распространился у меня во рту, а головная боль подступила с удвоенной силой, распирая мой череп изнутри. Я снова почувствовал что-то чуждое внутри моей личности. Может быть, я действительно сошел с ума, подумал я, а может быть, у меня даже перелом черепа. Не знаю, что было бы лучше.

Губы Юдифи шевелились, когда она поспешила ко мне, но звуки, которые она произносила, не оставлял и следа в моем сознании, никак не сочетались в понятные слова, они громоздились в моей голове друг на друга и смешивались в какую-то неудобоваримую массу. Я ощупал рукой нос. Когда я посмотрел после этого на свои пальцы, на них была темная кровь. Юдифь подошла ко мне, просунула мне руки под мышки и подвела к Элен, чтобы они могли поддержать меня вместе. Ее губы непрерывно шевелились, в моей голове оглушительно звучали и отдавались эхом бессвязные гласные и согласные звуки, но я не понимал ни слова из того, что она говорила. Издалека донеслась снова мелодия «Лили Марлен», и я узнал строчку скорее по мелодии, нежели по словам, и снова в моем мозгу вспыхнули слова Лили Марлен: «И мы свидимся снова…» Снова эти же слова, эта же мелодия, эти же такты…

Может быть, я потому потерял рассудок, что проломил себе череп?

Из окна был виден весь мощеный двор крепости.

Полная луна вышла из-за черной завесы облаков (полная луна? Я руку бы дал на отсечение, что когда мы приехали в крепость Грайсфельдена, на ночном небе был виден лишь тоненький серпик!) и пролила серебристый, бледный свет на фронтон и стены старой крепости, в которых что-то было не так. Я в замешательстве взглянул на обеих женщин, а затем снова в темноту. И докторшу, и Юдифь в ярко освещенном помещении и непосредственной близости я, тем не менее, видел как-то расплывчато, а грубые, массивные каменные блоки, из которых была построена крепость, я мог рассмотреть во всех подробностях, хотя при этом они казались какими-то нездешними, как будто из другого мира.

Юдифь указала вытянутой рукой на украшенную зубьями сторожевую башню, ту огромную круглую башню, у которой не было входной двери. На верхней платформе этой башни стояла Мария. Она была от нас на расстоянии нескольких десятков метров, была темная ночь, и, тем не менее, я совершенно отчетливо различал ее, более того: я видел каждую деталь. Журналистка стояла спиной к зубьям, прижимаясь к холодному камню, как будто она боялась чего-то, что может появиться из опускающейся двери, которая вела на площадку, как будто она в отчаянном страхе отступала от чего-то, пока ее не остановили зубья крепостной башни высотой почти по плечи. В руке она держала маленький пистолет. Над двором прокатился звук выстрела. Я не должен был бы узнать Марию в этой темноте, не должен был увидеть пистолет в ее дрожащей руке, и, тем не менее, я все это совершенно отчетливо видел.

Затем мои глаза заволокло туманом, а когда он рассеялся, я увидел на платформе уже не Марию, а темноволосую девочку в бордовом платье. Мириам! А с неба тянулась тонкие, словно паутина, марионеточные нити, которые управляли Марией и под воздействием которых она сейчас исполняла странный танец, состоящий из отрывистых движений, а из пустоты раздавалась мелодия, словно из огромного граммофона: «И мы свидимся снова…»

Мария забралась на один из зубьев. На платформе появился третий персонаж, мужчина в белом халате, но я не мог различить ни его лица, ни что он делал. Мне показалось, он кивнул ей, или это он угрожает? Я не понимал. В голове стучала неимоверная боль. Я зажмурил глаза, затем снова взглянул на крепость и снова увидел Марию, все еще стоящую на одном из зубьев. Она оглянулась через плечо к нам и несколько мгновений смотрела мне прямо в лицо. Это было совершенно невозможно, но у меня было такое чувство, как будто она прямо буравит меня взглядом. Потом она подняла пистолет и приставила дуло прямо ко лбу. По ее бледному, но необычайно выразительному лицу текли слезы. Сверкали серебром тонкие шнуры, связывавшие все ее члены с невидимым, таинственным кукловодом где-то в недостижимой дали, который управлял каждым ее, даже самым незаметным, движением.

Снова раздался выстрел, но он прозвучал громче, ярче, беспощаднее всего, что я до сих пор слышал. Перед моими глазами что-то ярко сверкнуло. И тут же меня охватила плотная темнота, которая избавила меня от нестерпимой боли в голове.

Я проснулся, стоя на обеих ногах перед огромными каменными воротами, которые охраняли трое мужчин, вооруженных алебардами и длинными мечами. На них были надеты длинные белые мундиры, и они производили такое впечатление, что не будут медлить ни секунды, если им представится возможность пустить в ход это оружие.

Мундиры? Приглядевшись, я мысленно поправил себя: Мужчины были одеты в белоснежные врачебные халаты с маленькими ламинированными табличками на груди, которые мне не удалось прочесть. Один из них, молодой мужчина с намечавшейся залысиной на лбу, сделал шаг мне навстречу. Я не испугался, не вздрогнул, но почувствовал нечто совершенно неожиданное: вину и стыд. Мне не разрешено проходить через эти ворота, пояснил мне мужчина категорическим тоном, местность за этими воротами для меня запрещена, потому что там прячется ужасное чудовище, которое только дожидается случая, чтобы растерзать меня. Но я был уверен, что я уже однажды проходил через эти ворота, и хотя мне и было стыдно, я попытался прошмыгнуть мимо охранников, но один из них крепко схватил меня за плечо. Он оттащил меня от ворот, железной хваткой держа мое запястье, и провел меня по крутой, извилистой тропе вниз. Это был неприветливый, пожилой человек, который выглядел примерно как Эд, если бы тот дожил до шестидесяти. Во время быстрой ходьбы, когда этот чужак тащил меня за собой, я оглянулся назад и только теперь заметал, что это были ворота в крепость Грайсфельдена, через которые мне запрещено было выходить. Ворота с падающей решеткой, путь через которые чуть не стоил нам с Эдом жизни! С зубьев крепости свисали огромные бойскаутские знамена.