В другой раз Абдул попробовал приманить его сахаром, но Туган окинул табунщика презрительным, как показалось Абдулу, взглядом и отошел. Абдулу даже стало обидно.
За все лето Туган так никого и не признал. Среди сверстников-жеребят он тоже не завел друзей, а просто со всеми был в хороших отношениях. В его сердце жила преданность одному другу – Солтану. Его белоснежное тело потемнело от пыли, на кончике хвоста и в гриве Абдул иногда замечал зацепившийся репейник и жухлые травинки. Замарашкой стал Туган! Абдул мог бы, конечно, заарканить и вычистить жеребенка, но не хотел этого: пусть гордое сердце Тугана не знает печали, а аркан непременно его обидит.
Обо всем этом, отвечая на письма сына, Абдул писал ему, писал о его новых повадках, о том, что жеребенок помнит Солтана, никого другого не признает, писал, что Солтан удивится, как повзрослел и набрался резвости, сил его питомец.
Мальчик с нетерпением ждал возвращения табуна, считал недели и дни. И все же он прозевал приезд отца спал крепким сном, когда Абдул ночью приехал домой, разместив табун, пригнанный с гор.
Проснувшись утром, Солтан увидел, как отец и мать возятся у огромной деревянной чары, в которой лежало грудой свежее мясо. Он одним прыжком оказался рядом с отцом и чуть было не кинулся к нему на шею, но вовремя опомнился и солидно сказал:
– С приездом, папа.
– Спасибо, спасибо, дорогой, – ответил отец, засияв, и крепко сжал загорелой рукой плечо сына.
Солтан только теперь заметил большую турью голову, лежавшую рядом с чарой.
– Папа! – вскрикнул он, и в этом крике были и негодование в адрес охотника, и жалость к гордому туру, боль за него.
Отец медленно поднял голову от чары с мясом, отбросил окровавленный финский нож и, отирая руки, утешающе посмотрел на сына.
– Твой отец, сынок, никогда не убивал даже птицы. Убивать вольных и ни в чем не повинных животных – это не мужество, а бессердечие. Чтобы сохранить жизнь таким, как этот тур, я преследовал хищников.
– А эта турья голова? – хмуро прошептал Солтан.
– Он погиб сам, сынок. Это был вожак стада, которое паслось на высокой скале, когда подкралась волчья стая. Вожак бесстрашно пошел один на волков, чтобы дать уйти стаду, а потом бросился со скалы и погиб. Когда я подоспел, тур был уже при последнем дыхании, оставалось прирезать его…
– Теперь не вернете ему жизнь, – вмешалась мать. Сынок, одевайся и разнеси мясо соседям, пусть каждый отведает то, что есть у нас. Отец Солтана, отложи, пожалуйста, для деда Даулета самый почетный кусок – ведь дед самый старейший!
И Солтан начал разносить хоншулук[21].
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
На конезаводе началась самая интересная, самая трудная для Солтана и для Тугана пора – седловка. Жеребятам культурной группы было уже по полтора года, и надо было приучать их к седлу, но не сразу. Своему подшефному Солтан теперь надел не только недоуздок, но уздечку с удилами. Ох как это не понравилось Тугану! Еще бы, кому охота, чтобы во рту был постоянный противный вкус железа! Туган зло грыз удила, мотал головой, глаза его становились недоверчивыми, никакие ласки Солтана не успокаивали его.
Но уступать Солтан не имел права. Хочешь не хочешь, надо навязать жеребенку свою волю. Туган смирился, он не артачился, когда в один из дней Солтан пристегнул к уздечке поводья и вывел Тугана в леваду. Это тоже было непривычно для Тугана, но он покорно следовал за своим вожаком, с любопытством переживая новые ощущения.
В леваду вывели сразу шесть-семь таких же жеребят, отпустили их и начали гонять по кругу.
Абдул стоял посредине загона – левады. Он сильно хлестнул по воздуху бичом, раздался резкий щелкающий звук. Жеребята, задрожав от испуга, разбежались, прижались к изгороди. Абдул защелкал кнутом по земле – жеребята сгрудились, потом снова разбрелись. Постепенно привыкая к ненавистному свисту и щелканью бича, они снова сошлись в табун и пошли по кругу сначала шагом, затем рысью, а под конец помчались галопом. Туган, развеселившись, летел по леваде, будто и не касаясь ногами земли.
Жеребят Абдул гонял, не давая им передышки. Солтан неотрывно следил за Туганом и вспоминал рассказ отца о том, что карачаевцы в старину обычно не держали пестрых или светлых, как Туган, коней, потому что в набег за табунами чужих племен (а такие набеги тогда считались признаком храбрости и мужества) на белом коне не пойдешь: он слишком заметен при ночных вылазках.
Жеребят загнали до седьмого пота и только потом завели в конюшню.
Отец дал Солтану чистый соломенный жгут, чтобы обтереть Тугана, и сказал:
– А потом хорошенько массируй его, разомни ему мышцы. Это помогает правильному кровообращению, улучшает аппетит.
Туган с удовольствием подставлял Солтану бока. Ему пришелся по душе массаж. Потом он охотно отозвался на команду «Ногу!», потому что в копыта набрались опилки и солома, которыми была устлана левада.
Гонка по леваде шла несколько дней, но жеребят ожидало и новое испытание: сама седловка. Вот уж этого Туган не хотел терпеть! Почувствовав на спине какой-то груз – впервые в жизни! – Туган ошалело взбрыкнул, попробовал куснуть луку, чуть не свернув себе при этом шею. Но седло лежало на спине как влитое, подпруги подтянуты. Седло было без стремян, чтобы жеребенок не испугался.
Пришлось Тугану терпеть и это. Солтан вывел оседланного Тугана из конюшни и начал гонять его по манежу на корде. Придет время, будет в этом седле и седок!
Все эти тренировки проводились неторопливо, с учетом характера каждого жеребенка. Солтан хорошо знал характер своего ученика и брал Тугана лаской. Грубый окрик, малейшее лишнее движение плетки в воздухе выводили Тугана из себя.
К декабрю Туган уже свыкся с седлом и даже, кажется, не заметил, что на седло водрузили небольшой мешок, заполненный опилками. Через несколько дней положили мешок потяжелее этого, а скоро и такой, который был близок к весу Солтана.
Наконец настал долгожданный день. Это было в конце января 1939 года.
Солтан на всю жизнь запомнил этот день, потому что впервые сел на Тугана. Хотя Солтан был уже неплохим наездником, благодаря Шайтану и коню его отца, он сел на Тугана с трепетом и волнением, будто впервые в жизни едет верхом. Такого счастья он в жизни еще не испытывал: сегодня он сел на самого красивого, высокопородного, любимого всем заводом юного жеребца!
Он сел в седло. Два конюха стали по сторонам Тугана и повели его на растяжках. Такая тренировка длилась не один день; потом уже можно было обходиться без растяжек – Тугана повели не два конюха, а один.
