— На запад, — поспешил сказать рабу Мордред.
Раб с улыбкой кивнул и, осторожно взяв своего хозяина под локоть, повел его по грубым ступеням, ведущим наверх к улице. Вскоре эта странная пара скрылась из виду за хибарой, где обитал портовый старшина.
— Ну надо же, — рассмеялся Гавейн, — дворцовый баран на сей раз промахнулся! Препроводить к королеве пару болтунов и не потрудиться подождать, чтобы услышать о прибытии королевского гонца! Интересно…
Фразу он не закончил. Крики и суматоха на палубе возвестили о появлении важной персоны, и наконец наверх поднялся богато одетый и гладко выбритый человек, еще бледный от перенесенной морской болезни. На поясе у него висел курьерский кошель; стягивавший этот кошель шнурок был опечатан королевской печатью. С важным видом курьер пошаркал по сходням. Отвлекшись от лекаря, толпа хлынула было к нему, увлекая за собой и мальчиков, но всех их ждало разочарование. Не обращая внимания ни на кого и не удостоив ответом ни один из вопросов, курьер поднялся по лестнице и быстрым шагом направился в сторону дворца. Он уже вышел за черту города, оставив за спиной последние городские лачуги, как его встретил запыхавшийся Габран — на сей раз прибывший с верховым королевским эскортом.
— Что ж, теперь ей уже известно, — промолвил Гавейн. — Пойдем, поспеши же. — И мальчики припустили рысцой вслед за гонцом и его новообретенной свитой.
Письмо, привезенное гонцом, было от сестры королевы, Морганы, королевы Регеда.
Обе дамы никогда не питали особой любви друг к другу, однако их связывали узы много более сильные, чем любовь, — ненависть к их брату, королю Артуру. Моргауза ненавидела его потому, что знала, какие страх и отвращенье испытывает Артур к самому воспоминанью о том грехе, на который она толкнула его; Моргана же ненавидела его потому, что, хотя и была сама замужем за могущественным и воинственным королем Урбгеном, желала себе супруга моложе, чем он, годами и королевства побольше, чем Регед. В человеческой природе — без вины ненавидеть того невинного, кого мы тщимся уничтожить, и дабы получить желаемое — Моргана готова была предать и супруга, и брата.
О первом из этих желаний она и писала сестре: “Помнишь ты Акколона? Я его заполучила. Он готов умереть за меня. Возможно, до этого дойдет, случись по несчастной судьбе узнать о моих планах Артуру или этому дьяволу Мерлину. Но будь покойна, сестра, из достоверных рук я получила известие, что чародей болен. Да будет тебе известно, что он взял в дом ученицу, дочь Дионаса с Речных островов, которая была до того жрицей в общине Дев Озера на Инис Витрине. А теперь говорят, что он взял ее и в наложницы и что она, пользуясь его слабостью, силится научиться у него его колдовству и уже на полпути к тому, чтобы украсть всю его силу, высосать его досуха, а затем, верно, бросить, навеки связав заклинаньем. Знаю, что молва говорит, дескать, чародеи не умирают, но если рассказ сей правдив, то, как только Мерлин лишится силы и на его месте останется одна лишь девчонка Нимуэ, кто помешает нам, истинным колдуньям, забрать всю силу себе?”
Моргауза, читавшая письмо у высокого окна, презрительно и раздраженно скривила губы. “Нам, истинным колдуньям”. Да что возомнила о себе эта дуреха, если она думает, что сумеет постичь хотя бы толику ее, Моргаузы, искусства. Моргаузу, наставлявшую когда-то свою сводную сестру в ее первых шагах на стезе колдовства, никто и ничто не заставило бы признаться даже себе самой в том, что Моргана с ее одаренностью к волшебству давно уже превзошла Оркнейскую ведьму с ее приворотными зельями и ядовитыми заклятьями, и превзошла настолько, насколько Мерлин в расцвете своих сил превосходил их обеих.
Более в письме почти ничего не было. “В остальном, — писала Моргана, — в стране спокойно, а это, боюсь, означает, что господин мой Урбген вскоре вернется домой на зиму. Поговаривают о том, что Артур намерен отправиться в Малую Британию — с миром и для того, чтобы посетить Хоеля. Пока же он остается в Камелоте, предаваясь супружескому блаженству, хотя до сих пор никаких признаков наследника не видно”.
Вот это вызвало у Моргаузы довольную улыбку. Выходит, Богиня вняла ее мольбам и призывам и приняла ее жертвы. Слухи оказались правдивы. Королева Гвиневера бесплодна, а потому Верховный король, отказывающийся отослать ее от себя, останется без наследника. Королева-ведьма выглянула в окно. Вот он, тот, кто, как считалось, утонул столько лет назад. Он стоял на ровном травянистом поле за стенами, там, где раб золотых дел мастера разбил шатер и установил небольшую — на один тигель — печурку своего хозяина, а сам старик, раскладывавший орудия своего ремесла, болтал с мальчиками.
Моргауза внезапно отвернулась от окна. На ее зов в покой прибежал паж.
— Тот человек под стенами, это ювелир? Прибыл только что из Уэльса? Понятно. Передай ему, пусть принесет мне кое-что из своих безделушек. Если он умел, здесь для него найдется немало работы и поселят его во дворце. Но работа должна быть тонкой, достойной двора королевы. Передай ему это, иначе пусть он меня не беспокоит.
Мальчик убежал. Взгляд королевы, сидевшей у окна с письмом на коленях, скользнул к дальним болотам и дальше за зеленый горизонт, где небо отражало бесконечный блеск моря, и Моргауза улыбнулась. Перед ее внутренним взором вновь предстало видение, явившееся ей ночью и облаченное в сиянье кристалла: высокие башни Камелота, и она сама шествует по городу, сопровождаемая сыновьями, чтобы поднести Артуру богатые дары, которые откроют ей дорогу к милостям и власти. А самый богатый из всех даров стоит здесь же под окном: Мордред, сын Верховного короля.
Хотя пока ведомо это было одной лишь королеве, то было последнее лето мальчиков на островах, и это лето стояло чудесное. Солнце сияло, теплые ветры дули вполсилы, охота и рыбалка приносили добрый улов и добычу. Мальчики дни проводили на вольном воздухе. Уже не первый месяц под начальством Мордреда они стали выходить в море. Жители островов обычно не делали такого развлечения ради, поскольку теченья у Оркнеев, где встречались воды двух великих морей, были опасны и переменчивы. Поначалу Гахерис страдал морской болезнью, но стыдился показать, что дает взять над собой верх “рыбацкому отродью”, а потому настаивал на участии в каждой из морских вылазок и вскоре стал вполне сносным мореходом. Остальные трое чувствовали себя под парусом словно чайки на вершине водных гребней, и “настоящие принцы” прониклись новым уважением к старшему юноше, когда увидели, как хорошо и с какой уверенностью он правит лодкой в этих бурных водах. Впрочем, верно и то, что его уменьям не суждено было быть испытанными в бурю; королевиному снисхожденью настал бы скорый конец, доложи ей кто о признаках истинной угрозы. А потому все пятеро помалкивали о своих приключеньях и продолжали без попреков и нагоняев исследовать побережье. Если советники Моргаузы лучше нее знали, какому риску подвергают себя те, кто решился выйти в море даже по летней погоде, то и они держали рты на замке; недалек тот час, когда Гавейн станет здесь королем, и его милости уже искали многие. На деле Моргауза проявляла мало интереса ко всему, что лежало за стенами ее дворца. “Ведьмы воды не любят”, — говорил Гарет, нимало не подозревая, что значат эти слова. Если уж на то пошло, то принцы, пожалуй, гордились тем, что об их матери идет слава ведьмы.
