Читаем без скачивания Кто косит травы по ночам - Галина Артемьева

Девочки удивлены: как много русских плывет вместе с ними! Они и не подозревали, что в Англии такое их количество. Так называемые деловые люди – купцы, причем есть несколько довольно дикого вида. Закупали в Англии машины, как отец когда-то, собираются ворочать дела дома.

Но больше всего политических эмигрантов. Врагов прежнего строя. «Как много было врагов у царя!» – в недоумении восклицает девочка.

Они ей совсем не нравятся: важничают, заводят какие-то интриги. Один господин, чуть ли не назначенный в новое правительство, плывущий с женой и малолетним сыном, неприлично тискал (Александра случайно увидела на палубе) молодую вульгарную женщину – не даму, как подчеркивает она.

«Мне кажется, они прежде всего думают о своем благоустройстве, а не об интересах нашей страны. Я не могу им верить. Это временщики».

«Она права. Но кому до этого дело?» – думает Надя.

Ей страшно читать дальше. Она догадывается, что ждет эту семью.

Ничего хорошего – это точно.

Ехали бы уже в Лондон, растили бы своего Валериана. Редкое имя сейчас. А тогда, видно, часто называли.

Вот ее, Надин, неведомый другой дедушка, кстати, тоже был Валериан. Мама – Анна Валериановна, хотя никто ее по отчеству не зовет. Надя никогда даже фотографии его не видела. Знала, что был военным инженером, занимал какой-то важный пост, потом арестовали, расстреляли.

Боялась она расспрашивать мать, не хотела тревожить ее детские ужасы. Но надо узнать, надо! Какие они были, те ее корни? В кого-то из них наверняка пошли Надины сыновья.

Про Алешу мама как-то сказала: «Вылитый папа!» Надя даже обиделась: «Как же папа? У него ни капли от Андрея – вылитый я!»

И мама, словно очнувшись, удивилась: «При чем тут Андрей? Я своего папу имела в виду, дедушку твоего. У Алеши все от него, даже жесты самые мелкие, даже то, как голову наклоняет…»

И замолчала, закрылась. Жутью повеяло. Невозможно было о том разузнавать.

Совсем поздно Надя включила телефон. Вскоре раздался звонок, как и было договорено. Батарейка садилась. В запасе оставалось лишь несколько секунд.

– У меня все в порядке. Подзаряжалку забыла. Телефон сдыхает. Не волнуйтесь, – успела протараторить Надя.

– Нет, как это «забыла»? – послышался возмущенный голос Андрея.

И это было все.

Тут пришла ей в голову спасительная мысль: надо завтра сходить к Никите, какая бы погода ни была. Во-первых, Андрей точно будет ему звонить, раз уж ей не может дозвониться. Во-вторых, Никита – мастер на все руки, вдруг удастся зарядить телефон от его подзаряжалки? В-третьих, надо обязательно развеяться и пообщаться. В-четвертых, необходимо отвлечься от дневников, в которых предвиделись ей уже скорые будущие страдания.

Однако оторваться от чтения было невозможно. Последнее, что прочитала Надя перед сном, было воспроизведение спора возвращающегося политэмигранта и предпринимателя «из простых». Барышню спорящие всерьез не принимали, высказывались откровенно.

Политэмигрант заявил, что настал момент пинками разбудить эту свинскую дурищу Расею (так и сказал!), заставить ее любыми способами– разъяснениями, насилием, террором – идти в ногу со временем.

– Какие такие ноги у времени? – хохотал «деловой». – Смотрите, зубы об Россию обломаете!

– Скорее ей хребет переломим, – не унимался политический.

– Ой, гляди, наворочаете делов, а помирать придется, как ответ держать будете? Иль думаете смерть декретом каким отменить?

– Зачем же? Мы ее в сотрудники возьмем!

Нечаянная свидетельница этих дебатов заключает: «Я горячо молюсь о том, чтобы у них ничего из их планов не вышло. Я даже думаю, не лучше ли будет, если нас атакуют немцы и мы все погибнем вместе с этими, которые столько зла собираются сделать?»

– Пора спать! – приказала себе Надя, когда дневник выпал из ее рук. Она не стала его поднимать, повернулась к стене, укуталась одеялом. О, сон – блаженство!

Третий день

Она спала долго и сладко. Так крепко, как всегда спала на даче. Детским беспробудным сном.

Снилось ей, что стоит она у окна высокого-высокого дома на последнем этаже. Внизу до самого горизонта течет тяжелая медленная река, впадая затем в море. Воды ее, тусклые, свинцовые, вдруг вздымаются до самого неба, с гулом и воем катятся на дом, в котором – за стеклом – Надя.

«Сейчас конец», – думается ей. Она зовет мужа, детей, чтоб показать им опасность, чтоб быть вместе. Она совсем не боится, потому что ни на что не надеется. И вот они вместе чувствуют страшной силы удар. Стекла остаются целыми, но дом начинает ходить ходуном. Надя спокойно обдумывает, что лучше – попытаться покинуть дом, который вот-вот может обрушиться, или переждать, никуда не убегая.

На этом вопросе и проснулась.

Ого! Одиннадцатый час уже! И дождь перестал. И на небе голубые просветы. Вставать скорее – и за дела!

Она вскочила и смутно как-то удивилась.

Тетрадь, которую она выронила перед сном, лежала теперь на столе у окна. Как это могло получиться? Она точно не вставала ночью!

Она никогда не страдала лунатизмом, не производила во сне никаких безотчетных действий. Если ночью случалось пойти в туалет, прекрасно потом об этом помнила.

Что с ней происходит? Что творится с ней в последнее время?

Можно тысячи раз повторять заклинание про отсутствие на свете чудес, но не могла она ночью поднять с пола тетрадь и положить ее на стол.

Не делала она этого – и все тут.

Но какой-то трезвый голос внутри неприязненно утверждал: «Встала. Подняла с пола. Положила на стол. Легла. Уснула, как всегда здесь, – крепко. Свежий воздух».

И Надя покорилась. Может, из печки просачивается в комнату какой-нибудь там угарный газ, легкий какой-то галлюциноген, отшибающий память?

Может, она не вовремя трубу закрывает?

В Москве тоже вещи оказываются не там, где их ищешь, но не удивляешься же этому, думаешь, кто-то переложил, кто-то, не подумав, засунул. А тут – одна, вот и мерещится всякое.

Значит, так вчера зачиталась, что ночью, не просыпаясь, все-таки встала и проделала то, что приказало ей подсознание. И точка!

Вскоре, по-быстрому умывшись и позавтракав, Надя вышла из дома, направляясь к Никите. Нежный, чудный, свежий день. Тишина. Дома пустые.

Странно. Раньше в некоторых домах их дачного поселка круглый год жили старики, не желавшие дышать городской гарью.

Что же сейчас так безжизненно вокруг? Или ей просто кажется? Кто-то все-таки есть, только ей не видно, в каком доме жизнь продолжается, а какой впал в зимнюю спячку.

Она, не стесняясь, запела в полный голос. Если есть кто, пусть выходит. Если никого – тем более что скромничать?

Быстро дотопала до Никитиного участка. Калитка была заперта.

Надя долго безуспешно звонила у ворот, кричала, звала Никиту.

Полная тишина. Главное, даже собачий лай не раздавался.

И тут она вспомнила! Ну как же можно было забыть! Ведь Никита предупредил ее, что именно в этот день уедет в город с ночевкой и пса с собой возьмет, прививку ему надо сделать. Нет, она действительно стала забывать все. Он же ей долго толковал про свои дела и объяснял, зачем именно ему нужно отъехать. А она, естественно, отключилась, когда о неинтересном для нее шла речь.

– Ну, ладно, зато прошлась, – утешила себя Надя.

Она достала из кармана куртки блокнот с ручкой, которые всегда брала с собой и сейчас, к счастью, не забыла, и накатала Никите записку про свою забывчивость, про незаряженный телефон, про свое намерение уехать завтра, но если до тех пор он вернется, пусть зайдет, он очень нужен ей.

Бросила записку в почтовый ящик. А вдруг он не заметит ее послание? Не заглянет внутрь? А она будет напрасно ждать и ничего не понимать.

Пришлось написать еще два послания. Первое гласило: «Никита! Обязательно зайди ко мне, ты мне очень нужен!!! Надя».

Этот крик души она прикрепила к гвоздю, торчавшему из штакетины непосредственно над замком. Второй блокнотный листочек объявлял: «Никита! Достань из почтового ящика мое письмо! Это очень важно! Надя».

Данную информацию она разместила над почтовым ящиком. Оставалось только надеяться на то, что записки не унесет ураганный ветер и не смоет тропический ливень – обычные дождь с ветром были им не страшны благодаря козырьку над воротами.

Возвращалась она молча. Медленно, размеренно шла мимо знакомых с детства домиков, которые почти не заметила, когда с такой скоростью и беспардонным пением неслась к Никитиному двору.

Сыта была одинокими раздумьями по горло. Ее пребывание на даче превращается в какое-то сплошное непрерывное нагнетание тревожности.

Все эти дикие несуразицы: белый лист на стене, пропажа подзаряжалки (ведь помнится, что брала), тетрадь эта сегодня на столе – это ведь все мнится от одиночества. Напрасно она загоняла проблему все глубже и глубже, вместо того чтобы кардинально ее решить.