Читаем без скачивания Я буду тебе вместо папы. История одного обмана - Марианна Марш

Ты набирала вес, я видела, что твой животик растет благодаря тому молочку, что я тебе давала. У тебя даже ямочки на щеках появились. Если бы мне разрешили, я бы не выпускала тебя из рук ни на секунду. Каждый вечер, укладывая тебя спать, я шептала, как сильно люблю тебя. Я хотела, чтобы ты унесла мою любовь с собой, куда бы тебя ни забрали.

На сорок второй день я отдала тебя».

Это было легко?

Когда я задумалась над ответом, годы словно повернулись вспять. Я больше не была Марианной, счастливой замужней женщиной, приближающейся к своему сорокалетию. Нет, я снова была подростком, пришедшим в агентство по усыновлению с ребенком на руках.

Я нарядила дочку во все новое, потому что хотела показать ее будущим родителям, какая она у меня красавица. Я хотела, чтобы они сразу полюбили ее так же сильно, как я.

У меня в голове не укладывалось, что я больше не смогу держать ее на руках, где она так уютно устроилась. Моя грудь отяжелела от молока, которое она уже никогда не будет есть. Кто станет кормить ее? Какой будет ее новая мама? Эти вопросы не давали мне покоя.

Сотрудница агентства по усыновлению решительно двинулась ко мне, чтобы забрать мою малышку. Наверное, она делала это уже много раз и прекрасно знала, какие муки я испытывала в тот момент. Я изо всех сил боролась с желанием прижать дочку к груди и убежать. Я не хотела с ней расставаться. Но вместо этого я протянула ребенка чужому человеку и позволила ее унести — потому что мне некуда было бежать.

«В тот день я отдала частичку себя, — продолжала я неслышный разговор с дочерью. — Это было тяжелее всего, что мне когда-либо приходилось делать. Но ты должна знать: я поступила так, потому что любила тебя, а не потому, что хотела от тебя избавиться.

Вспоминала ли я тебя? Я думала о тебе каждый день. Где ты, как ты, что с тобой? Я молилась о том, чтобы ты была счастлива. И каждый год в день твоего рождения я тосковала по тебе так же сильно, как в тот день, когда тебя забрали.

Люди говорят, время лечит, — я бы сказала, что под воздействием времени все лишь выцветает. Если бы воспоминания были маленькими кусочками ткани, я бы выкрасила счастливые в яркие летние тона и сшила бы из них большое лоскутное одеяло. Для печальных приберегла бы темные, мрачные оттенки грозового неба и подшила бы их снизу, чтобы не так бросались в глаза. С годами все цвета слились в один, нейтральный, окрасив полотно моего прошлого в спокойный ровный цвет.

Но даже спустя много лет случались дни, когда я не могла защититься от крошечных стрел, смазанных ядом меланхолии; они жалили мое сердце, отравляя горечью и болью потери. В такие моменты я отчаянно желала найти ответ на вопросы: где ты? как сложилась твоя жизнь?

Ты, конечно, захочешь узнать еще кое-что; по этой причине тебе не отдали твое свидетельство о рождении».

— Это для твоей же безопасности, — прошептала я, ощущая на губах вкус успевшего остыть кофе. — Потому что правда могла бы разрушить твою жизнь.

Наконец я решилась задать вопрос, который мучил меня: «А ты, когда мы встретимся, поймешь ли ты меня? Кого ты увидишь: девочку из другого времени, девочку, у которой не было выбора, в отличие от детей вашего поколения? Или взрослую женщину, счастливую жену и мать двоих детей, вычеркнувшую тебя из своей жизни?»

Письмо, пришедшее тихим утром, против моей воли перенесло меня почти на тридцать лет назад и заставило столкнуться лицом к лицу с испуганной тринадцатилетней девчушкой, какой я была когда-то.

Глава двадцать пятая

Я стояла в гостиной родительского дома; еще недавно свежевыкрашенные стены были покрыты пятнами сырости; запах испорченной еды, пота и грязных пеленок, сваленных в корзину для белья, казалось, стал неотъемлемой частью этой комнаты.

Округлившийся живот явно выдавался на моем хрупком теле; все болело, а из чувств осталось только одно — страх. Социальный работник — женщина лет тридцати в темно-синем пиджаке и юбке в складочку — внимательно смотрела на меня холодными серыми глазами. Она постучалась в дверь буквально несколько минут назад; учителя в школе, встревоженные моим состоянием, сочли своим долгом обратиться в соответствующие органы.

Стоило ей переступить порог нашего дома, как на ее ненакрашенном лице тут же возникла гримаса отвращения, которую она даже не потрудилась скрыть. Мы еще не успели убрать посуду после завтрака, так что на столе громоздились тарелки с остатками яичницы, лежала скомканная старая газета, а на полу валялись хлебные крошки и прочий мусор.

Остальная кухня была не в лучшем состоянии. Старая заварка прилипла к стенкам раковины, которую давно уже надо было почистить, а в сушилке, помимо нескольких чашек с щербатыми краями, лежала старая пластиковая расческа с запутавшимися в ней темными волосами.

Стиви и моя младшая сестра были в школе, а рыжий Джек, которому к тому времени уже исполнилось три года, сидел на полу в давно не стиранной пижаме. Не обращая внимания на незваную гостью, он занимался своими «игрушками»: старой тряпкой, сломанной куклой и ржавой машинкой. В руке он сжимал хлебную корку, которая нравилась ему явно больше, чем валявшийся на полу пластмассовый прорезыватель для зубов.

Мама — она ждала пятого ребенка и могла «похвастаться» большим животом — переводила взгляд с социального работника на меня и обратно; невзгоды и разочарования вытянули всю жизнь из ее когда-то блестящих глаз. От постоянных беременностей и недостатка заботы прежде стройное тело, в свое время без труда привлекавшее мужские взгляды, обрюзгло и оплыло. Обвислые груди болтались под грязным свитером, на отекших ногах, обутых в потертые шлепанцы, проступили толстые синие вены.

Социальный работник продолжала изучать бедную обстановку гостиной, а я вдруг с болезненной ясностью поняла, что именно она видит: грязную комнату, беременную девочку-подростка, ее потаскуху-мать и пьяницу-отца — очередной печальный случай, один из множества в папке это усталой, заваленной работой женщины.

Она не знала о синяках, покрывающих тело моей матери, — отец снова пришел из паба в плохом настроении. Но догадывалась о них по некоторым признакам и делала собственные выводы.

Она понятия не имела о том отчаянии, которое охватывало маму каждый раз, когда отец уходил в запой и спускал в пабе все деньги, а ей нечем было кормить детей. Она не слышала ее криков о помощи, когда пропивший последний разум муж приходил домой и, потеряв над собой контроль, избивал маму до потери сознания только потому, что она не успела вовремя подать ему горячий ужин.

Сотрудница социальной службы приехала на своей машине. Работа позволяла ей быть независимой — разве она могла понять, что годы нищеты и бесконечного унижения способны лишить последних признаков гордости когда-то привлекательную женщину, превратить ее в неряшливую домохозяйку, с полным безразличием наблюдавшую разворачивавшуюся перед ней сцену.

На каминной полке стояла фотография родителей в молодости. Я вдруг захотела показать ее этой строгой даме в синем пиджаке, чтобы она убедилась: моя мама не всегда была такой. Когда-то она была очень красивой, смотрела на мир с улыбкой и была уверена, что ей предстоит прожить долгую счастливую жизнь.

Но я не сделала этого, потому что социальный работник всем своим видом показывала, как ей хочется поскорее убраться отсюда. Несмотря на это, сначала она обязана была задать мне один крайне важный вопрос. Тогда я не знала, что от моего ответа зависит, какие решения будут приняты насчет моего будущего. Я чувствовала лишь, что неприветливая дама испытывает ко мне явное отвращение.

— Кто отец ребенка? — спросила она.

Правдивый ответ застрял у меня в горле; страх превратил его в холодный ком, мешавший не только говорить, но и дышать.

Я открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла, и мне наконец удалось выдавить три слова, которые я до этого уже говорила директрисе:

— Я не знаю.

Судя по всему, мой ответ не удивил социального работника. С тем же выражением лица она повернулась к маме и коротко объяснила, что меня отправят в Дом для незамужних матерей.

— Для ребенка найдут приемных родителей, — закончила она. Я почувствовала, что от этих холодных слов, сказанных даже не мне, а моей матери, у меня внутри все перевернулось. Несмотря на то что это был мой ребенок, я была слишком маленькой, чтобы иметь хоть какие-то права.

Через два месяца социальный работник вернулась и забрала меня в вышеупомянутое заведение.

Перед отъездом я смотрела на маму, надеясь, что она скажет хоть слово, чтобы успокоить и поддержать меня. Хоть одно слово, чтобы показать: она меня любит и понимает. Но мама явно избегала встречаться со мной взглядом. Вместо этого она закурила и взяла на руки малыша Джека.