Аффи был менее успешным. Тот же журналист отметил, что «он был очень застенчив, не сравнить с братом; и в то время как принц Уэльский заставлял многих женщин вспыхивать румянцем под огнем его горящих глаз, герцог Эдинбургский, встречая пристальный взгляд дамы, сам тотчас краснел от смущения». Аффи манкировал танцами и был позже замечен за столом, где «уплетал сытную дичь, запивая ее шерри». Что ж, простительно, ведь это была его первая вылазка, и, в конце концов, молодой герцог приехал в Париж, чтобы учиться.
К сожалению, Наполеон в этот раз уже не мог в полной мере исполнять свои обязанности наставника Берти, потому что начинал страдать от проблем со здоровьем. В 1864 году у него случился весьма серьезный сердечный приступ во время свидания со своей любовницей, молодой «актрисой» Маргаритой Беланже. Помимо этого его мучили приступы подагры, острого геморроя и мочекаменной болезни. Период ремиссии совпал с приездом Берти на «Экспо», но даже при этом Берти нашел Наполеона сильно исхудавшим и писал своей матери, что он «болен и измотан».
Если Виктория испытала облегчение, узнав эту новость, она ошиблась, потому что Берти собирался доказать, что способен справиться и в одиночку.
II
Впрочем, Exposition состояла не сплошь из светских раутов. По совету матери, Берти отказался от приглашения провести воскресенье на скачках в Шантийи к северу от Парижа, хотя во время одного из заездов его видели «случайно» оказавшимся на балконе Château de Chantilly[125] за завтраком. И он, кажется, серьезно отнесся к своей официальной миссии и провел много времени на огромной выставочной площадке, где спустя несколько десятилетий будет построена Эйфелева башня.
Со времен первой поездки Берти на Парижскую выставку в 1855 году технологии значительно продвинулись вперед, и в этот раз действительно было на что посмотреть. В экспозиции 1867 года были представлены промышленные зубные протезы, машины для плетения рыболовных сетей, холодильники, сушилки, механизированные хлебопечи и гидрокостюмы для глубоководного погружения, которые демонстрировались в «публичном аквариуме».
В своей книге Les Souverains a Laris («Суверены в Париже»), подробно описывающей визиты всех королевских особ на Всемирную выставку 1867 года, писатель Адриан Маркс отметил рекорд посещаемости, который установил Берти: «он чаще всех появлялся на Champs de Mars»[126] и терпеливо обходил все стенды и павильоны в сопровождении экскурсоводов.
Корреспондент австралийской[127] газеты «Мельбурн Ааргус» был настроен более скептически, но выразил не меньшее восхищение: «Принц Уэльский и герцог Эдинбургский очень тщательно осмотрели выставку, и если они после этих пеших подвигов увезут с собой хоть какую-то идею, помимо невыразимой скуки, значит, они толковые ребята». Репортер ничуть не удивился, когда случайно заметил, как Берти отдыхает после осмотра машин и национальных костюмов, раскуривая сигару на крыше китайского павильона.
И не только огромное количество экспонатов могло утомить Берти – судя по всему, он сам превращался в одну из главных достопримечательностей выставки. Австралиец пишет, что другие королевские особы не были знакомы французской публике и он видел, как король Бельгии одиноко бродил по павильонам, в то время как Берти зачастую окружали толпы: «На днях, когда принцы обедали в русском ресторане, окна и двери облепили иностранные дамы и, с усердием уткнувшись носами в стекло, ловили каждый их жест, следили за каждым кусочком, отправляемым в рот».
А съедено было, конечно, немало. Оба, и австралийский репортер, и Адриан Маркс, раскрывают меню[128] приватного обеда на «Экспо»:
Hors d’œuvre[129] и креветки Тюрбо sauce hollandaise[130]
Филе говядины под соусом мадера с фаршированными помидорами
Котлета из баранины с зеленым горошком
Соте из курицы
Жареная утка
Салаты
Спаржа
Суп
Клубника, черешня, абрикосы
Вина: Haut Sauterne, Saint Julien[131]
* * *
Хоть Берти и торчал часами на «Экспо», инновации в зубных протезах очаровали его не до такой степени, как огромные изменения, которые любимый город претерпел с момента его предыдущего визита. К 1867 году проект реконструкции столицы, затеянной Наполеоном III, близился к завершению, и Берти, должно быть, показалось, что новый Париж будто нарочно задуман для флирта и сексуальных утех.
Как бы ни приятно было так думать, но не это было изначальной целью капитальной городской перестройки, которая началась при Наполеоне III и продолжилась уже после его низложения. К началу 1850-х годов Париж стал перенаселенным, грязным городом. Представьте себе сегодняшний Маре[132] или Латинский квартал с их узкими, извилистыми улочками и средневековыми покосившимися зданиями, а теперь мысленно уберите оттуда дворников, сборщиков мусора, водопровод, канализационные трубы, фонарные столбы – и законы. И добавьте толпы голодных парижан и крыс.
Прямо посреди всего этого убожества стоял королевский дворец, Palais des Tuileries[133], с его костюмированными балами, гала-представлениями и бесценной коллекцией произведений искусства. Какому императору-жизнелюбу захочется, чтобы его обитель развлечений окружали больные, озлобленные нищие, те самые парижане, которые всего несколько десятилетий назад рубили на куски[134] aristos[135] – или всех, в ком подозревали aristo?
Стоит ли удивляться, что Наполеон, как только пришел к власти, подверг Париж тому, что сделал с Лондоном Великий пожар 1666 года, – полной зачистке. Он восхищался английскими городскими парками и зелеными проспектами, еще когда находился там в ссылке в 1830-1840-х годах, в первый постбонапартистский период. Чтобы добиться подобного результата в своей столице, он принялся экспроприировать городские окрестности и прокладывать через них новую дорожную систему – бульвары. Самые большие из них расходились крыльями пропеллера от Place de l'Opéra[136]; южная петля бульвара Сен-Жермен пересекала Латинский квартал; с севера на юг протянулась почти прямая ось бульваров между Восточным вокзалом и Монпарнасом, для строительства которой потребовалось снести большинство зданий île de la Cité[137]. Уцелел лишь клочок вокруг Notre-Dame[138] (даже Наполеон опасался гнева сил, более могущественных, чем он сам).
Grands boulevards[139] с их театрами, cafés и бутиками тотчас стали самым модным местом города. В своей книге «Воспоминания о счастливой жизни Второй империи» Гастон Жоливе, бывший парижский плейбой, рассказывает, что он редко покидал этот район, разве что иногда прогуливался на запад, вдоль Елисейских Полей, в новые жилые кварталы за Триумфальной аркой. Он признается, что «почти ничего не знал о других районах города, как если бы они были в Центральной Африке». Да и для Берти Большие бульвары времен Наполеона III стали основным местом охоты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
