Читаем без скачивания Мастер - Бернард Маламуд

— Так это он на меня донес? — взвилась Марфа Голова.

— Донес на вас?

— Враки эти подлые — это он про меня распускает?

— Борис Александрович, как старший вас по чину, я запрещаю эти вопросы, — раздраженно сказал Грубешов. — Если у вас имеются еще вопросы подобного свойства, вы зададите их завтра у меня в кабинете, хотя лично я, признаться, не вижу в них особого смысла. Они не изменят тяжести имеющихся улик. А сейчас нам уж точно пора идти. Сегодня воскресенье, у всех у нас есть обязанности перед своими семействами.

— Какую «тяжесть имеющихся улик» имеете вы в виду?

— Тяжесть улик, которые мы потрудились собрать, включая свидетельства истории.

— История не заменяет закона.

— А вот это мы еще поглядим.

— Я должен настаивать на ответе Марфы Головой.

— А чего отвечать, я уж все сказала, — кинула Марфа надменно. — Бил он меня, я и защищалась. У меня все ноги и заднее место в синяках, он так меня колотил, а раз по глазу заехал — аж три недели гной тек.

— Правда ли, что он избивал и вашего сына и однажды столь сильно, что мальчик потерял сознание?

— Запрещаю вам отвечать! — рявкнул Грубешов.

— Полноте, зачем вам эти глупости? — сказал Бибикову полковник Бодянский.

— Этот еврей мальчика моего убил! — крикнула Марфа. — Глаза бы ему повыцарапала! — Она подбежала к окну и заголосила, обращаясь к могилам на кладбище: — Женичка, деточка ты моя ненаглядная, приходи домой! Приходи к своей маминьке!

И она горько зарыдала.

Сумасшедшая, думал Яков. И эти ее вишни на шляпке.

— Смотрите, как уставился на меня, точно волк голодный из лесу, — повернулась она к мастеру. — Да уймите же вы его!

Вокруг заволновались. Двое жандармов схватили Якова за плечи.

Марфа, не отрывая от него глаз, пыталась снять шляпу. Веки у нее задрожали, и со стоном она повалилась на пол. Шляпа свалилась, и перед тем, как потерять сознание, Марфа ее поискала отуманенным взглядом. Отец Анастасий и полковник Бодянский бросились к ней на помощь.

Когда она пришла в себя, только приставы и жандармы остались с нею и с арестованным. Бибиков ушел первым, к глубокой тоске Якова, и в окно было видно, как он брел по грязной дороге и одиноко садился в пролетку. Мать умершего мальчика попросила свою шляпу и, обдув с нее пыль, бережно положила в комод. И покрыла голову грубым черным платком.

Во дворе Грубешов в своем котелке и мокром капюшоне держал большой черный зонт над отцом Анастасием, который в нос, брызгаясь слюной, завывая, порой вне связи со смыслом слов, перечислял преступления еврейского народа.

Экипажи и автомобиль оставили в самом низу пологой мощеной улочки, по одну сторону которой выстроились потемнелые хибары, и люди глядели из окон, стояли в дверях, но выйти никто не решался. Вспорхнула стайка голубей, две белых собачонки, пронзительно тявкая, пустились наутек при приближении судейских и полиции. Пешком всей группой они поднялись на холм, откуда был виден вдали излучистый Днепр, потом спустились в грязную лощину и вдоль нее прошли к почти отвесной каменистой горе, изрытой пещерами, в одной из которых было найдено тело Жени Голова. Пещера эта, подробно описанная в газетах, читанных Яковом в день, когда обнаружили мертвого мальчика, одна из тех, что много лет назад вырубали в горе святые отшельники, была на высоте метров пятнадцати. Наверху горы редела березовая роща, и над хилыми белыми стволами щебетали ласточки, а сразу за горой начинался плоский пригород, разбросанные дома, пустыри, и тянулся он всего версты две до кирпичного завода Николая Максимовича.

— Сюда ведет почти прямая дорога от завода, где предположительно был убит Женя, — сказал Грубешов.

— Однако позвольте мне, Владислав Григорьевич, привлечь ваше внимание к тому факту, что дорога от дома Марфы Головой столь же прямая и даже несколько короче, — сказал Бибиков.

— Так или иначе, — ответил прокурор, — решающую роль будут играть свидетельства экспертов.

Отец Анастасий, длинновласый, длинноносый, попахивая чесноком, стоял под зонтом Грубешова перед разрозненным кружком слушателей, но вот по приказу прокурора конвойные подтолкнули поближе гремящего кандалами Якова. Бибиков стоял сзади, смотрел и нервно курил. Все еще моросило, а мастер потерял шапку, и это его беспокоило больше, чем, он думал, возможно в таких обстоятельствах. Ну подумаешь, шапка, не жизнь ведь; но самая эта мысль ужаснула его, потому что впервые он признался себе, что боится за свою жизнь. Страшась, что сейчас откроется некое тайное обстоятельство, которое загубит его безвозвратно, он стоял, увязая в грязи, тяжело переводя дух, и оторопело слушал.

— Чада мои возлюбленные, — взывал священник к русским, тиская сухие ручки, — если бы расселись недра земные и обнаружились все умершие от начала времен, вы поразились бы, как много среди них невинных христианских детей, до смерти замученных христоненавистниками евреями. Веками, как свидетельствуют о том их священные книги и всевозможные комментарии, голос крови семитской толкал их к кощунствам, к невыразимым ужасам — взять, например, Талмуд, который уподобляет кровь воде с молоком и проповедует ненависть ко всему роду христианскому, ибо христиане якобы и не люди вовсе, а не более как животные. «Не убий» — это к нам не относится, ибо не написано ли в их же книгах: «Убей среди христиан лучшего»? Такое же злодейство предписывает и Каббала, книга еврейской магии и алхимии, в которой даже имя сатаны призывается; вот почему столь много невинных детей было ими убито, и слезы не тронули палачей, и мольбы не умилостивили убийц.

Он обежал глазами лица слушателей, но никто не шелохнулся.

— Ритуальное убийство призвано воспроизвести распятие возлюбленного Господа нашего. Убийство христианских младенцев и распределение крови их между евреями есть знак вечной ненависти против христианства, ибо, умерщвляя христианское дитя, они повторяют мученичество Христа. Женя Голов потерей своей живой крови символизирует Господа нашего, когда, вися на деревянном кресте, к которому пригвоздили его антихристы, он терял свою драгоценную горячую кровь капля за каплей. Они думают, что убийство христианина — любого христианина — ускорит пришествие долгожданного их Мессии, Илии, для кого они вечно держат открытой дверь, но что-то он не торопится принять их приглашение и сесть на пустой стул уж сколько веков со времени первого своего пришествия. После разрушения Иерусалимского храма легионами Тита в их синагогах уже нет более алтарей для священножертвенных животных, и так оно повелось, что убийство христианина, невинного ребенка особенно, считается достойной тому заменой. Даже философ их Маймонид, чьи сочинения запрещены в нашем отечестве с 1844 года, приказывает евреям убивать христианских младенцев.[14] Ведь сказал же я вам, что они нас приравнивают к животным?

— По свидетельствам прошлого, — продолжал отец Анастасий в нос, своим мелодическим голосом, — еврей употреблял христианскую кровь для множества целей. Она была нужна ему для заклятий и колдовских ритуалов, для любовных снадобий, для отравления источников, для изготовления смертельного яда, переносившего чуму из одной страны в другую, и это была смесь христианской крови убиенной жертвы с их еврейской мочой, головами ядовитых змей и даже кощунно похищенными поруганными святыми дарами — кровоточащим телом Христовым. В их книгах написано, что кровь христианская нужна каждому еврею для продления жизни, иначе он умрет молодым. В былые дни — и тому есть тоже свидетельства — они почитали нашу кровь прекрасным средством против многих болезней. Они ее потребляли, согласно их старым врачебным книгам, для того, чтобы облегчать своих рожениц после родов, останавливать кровотечения, залечивать раны после обрезания.

Один из полицейских, капитан-исправник Коримзин, в мокром плаще, в сапогах, заляпанных грязью, украдкой перекрестился. Якову стало дурно. Священник, пронзив его острым взглядом, продолжал, и голос его был спокоен, но жесты выдавали волнение. Все с глубоким вниманием слушали.

— Есть среди нас такие, дети мои, кто сочтет все это суеверными выдумками давно минувших веков, однако о правдивости многого из того, что я вам открыл, — я не утверждаю, что все это правда, — свидетельствует то, сколь часто возбуждаются обвинения против евреев. Никто не может скрывать истину вечно. И нет дыма без огня. Пожалуй, в наш просвещенный век мы не станем уже безоговорочно верить всем обвинениям против несчастного этого народа; однако стоит себя спросить, какая доля правды в них остается, при всем нашем нежелании им поверить. Я вовсе не утверждаю, что все евреи виноваты в подобных преступлениях и соответственно нужно ввести против них погромы, но существуют среди них известные секты, в особенности хасиды, и цадики, руководители их, втайне совершающие преступления, которые я описал, о которых христианский мир, несмотря на частый печальный опыт, забывает, покуда — увы! — опять не исчезнет несчастный ребенок и бывает найден убитый таким вот образом: руки связаны за спиной, а тело пронзено во многих местах колющим острым орудием, и число ран соответствует магическому числу: 3, 7, 9, 13, так же точно, как в былые времена. Мы знаем, что их Пасха, хоть сами они объясняют ее иначе, есть празднование распятия. Мы знаем, что в это самое время похищают они христиан для своих религиозных ритуалов. Здесь, в святом граде сем, монах Евстратий во время набега половцев в 1100 году был уведен из Печерского монастыря в плен, а затем продан евреям в Херсон, и те распяли его во дни своей Пасхи. С тех пор, как они не осмеливаются более на столь явные злодеяния, они празднуют это событие, поедая мацу и опресноки. Но и тут лишь прикрытое преступление, ибо маца и опресноки содержат кровь наших мучеников, хотя цадики, разумеется, все отрицают. Так, вместе с кровью нашей во время своей Пасхи пожирают они страждущее тело Христа живого. Слово даю вам, чада мои возлюбленные, что только по этой причине и погублен был Женя Голов, невинный мальчик, готовившийся стать священнослужителем!