Но когда Ульрих умер, уже ничто не ограничивало устремления Якоба. Фуггер выкупил дом, где проживал, заодно с двумя соседними зданиями – и снес их подчистую. На этот месте он возвел массивное четырехэтажное здание с арками вдоль фасада, железными прутьями на окнах и фресками Буркгмайра на стенах. Дворец Фуггера, как стали называть это здание, был самым большим в городе и занимал участок земли, который соперничал у горожан в популярности с аугсбургским собором. Дворец служил резиденцией, складом и штаб-квартирой крупнейшей компании в Европе.
Во дворце имелись часовня, стойла для лошадей и удобство, ошеломлявшее посетителей, – проточная вода. «Там повсюду фонтаны, – писал один из них, – даже в комнатах, и воду качает особое устройство». Шиферные крыши[38] соседних домов были серыми и скучными, зато свой дворец Фуггер покрыл дорогой листовой медью из собственных шахт. Остальные вставляли в окна промасленный пергамент, он же вставил стекло, добытое через торговых партнеров в Венеции. В эпоху, когда сохранить тепло зимой было почти невозможно, он обогревал почти все помещения отлично сложенными каминами и печами. Множество слуг следили, чтобы огонь не гас. Особое внимание уделялось Damenhof, «Дамскому двору» – так назывался внутренний двор с фонтаном в центре и колоннадами по периметру. Это была первая архитектурная конструкция эпохи Возрождения к северу от Альп. Плитка, арки и фрески – она словно перенеслась сюда из Флоренции. Клеменс Зендер, аугсбургский хронист, уверял, что Фуггер открыл часть дворца для нищих. Потребность в благотворительности тогда, безусловно, существовала, бедность была повсюду. Но не приходится сомневаться в коммерческой ориентированности этого здания. Обозы с товарами ежедневно въезжали в грузовые ворота, шириной едва уступавшие городским.
Полвека спустя два гостя Маркуса, внучатого племянника Якоба Фуггера, делились своими впечатлениями. «Во дворце Фуггеров пищу принимают в зале, где золота больше, чем любого цвета, – писал дворецкий заезжего герцога. – Мраморный пол скользкий, будто стекло. Стол в приемной зале отделан венецианским стеклом, каковое стоит больше тонны полновесного золота. Господин Фуггер показал моему хозяину весь дом, который столь велик, что и сам император поместился бы здесь со своим двором». Французский гуманист Мишель де Монтень отзывался еще более восторженно: «Нам позволили увидеть два помещения во дворце. Одно просторное, с высоким потолком и с мраморными полами; другое с древними и современными медальонами, и к нему примыкает маленький кабинет. Это самые великолепные помещения, какие я когда-либо видел».
Находясь внутри и глядя сквозь оконное стекло наружу, Фуггер, должно быть, испытывал чувство удовлетворения. Теперь он проживал в самом большом доме города, который его усилиями превратился в финансовую столицу Европы. Он мог видеть из окна рыночные прилавки, где жители Аугсбурга – города, некогда прозябавшего в сельской Швабии, – могли купить парчу из Франции, перец из Индии и шелк из Китая, к импорту которых сам Якоб как минимум приложил руку. Он взирал сверху вниз на тех, кому в жизни повезло меньше, – на пьяных солдат, что размахивали мечами, на ремесленников, монахов и нищих, которые делили улицу со свиньями, козами и курами. В праздничные дни мимо дворца проходили торжественные шествия. Справа Фуггер мог рассмотреть шпили собора Святых Ульриха и Афры, готического шедевра, где три столетия спустя выступал Моцарт. Слева он мог видеть еще более высокое здание, часовую башню Перлах, чьи размеры показывали, что именно коммерсанты, а никак не церковь владеют городом.
А люди на улице могли разглядывать дворец и задаваться вопросом, почему Фуггеру досталось так много, а им – так мало.
Год 1512-й близился к завершению, и Фуггер собрал у себя всю семью. Рождество – счастливое время; в Аугсбурге этот праздник отмечали пиршествами, музыкой и мистериями. Но Фуггер не интересовался празднованиями; его заботил бизнес. Старший брат Ульрих умер три года назад, второй брат, Георг, покоился в могиле шестой год. У самого Якоба детей не было, зато оба брата оставили большие семьи. Когда родственники собрались вместе сразу после Рождества, Фуггер сообщил, что хочет привлечь племянников к семейному предприятию. Способ, каким он это устроил, выдает в Фуггере беспринципного человека. Подобно многим плутократам, шедшим по его стопам, он пожертвовал справедливостью в погоне за выгодой.
Все началось еще десять лет назад, когда он переподписал исходное партнерское соглашение с братьями. Это соглашение 1494 года позволяло наследникам занимать место любого из умерших братьев. Наследники имели право обналичить долю или, если они выберут участие в семейном бизнесе, высказываться по принимаемым решениям. Навязанные Якобом изменения 1502 года запрещали наследникам продавать свою долю. Также они лишались права участвовать в процессе принятия решений. Вся власть оставалась в руках того брата, который переживет остальных. Якоб был младшим среди братьев, и вероятность того, что последним окажется именно он, была весьма высока. Так и произошло, и после кончины Георга и Ульриха он взял предприятие под свой полный контроль. Но к 1512 году сыновья его братьев подросли и Якоб осознал необходимость привлечь их к семейному бизнесу.
Фуггер сказал родственникам, что фирма отныне будет называться «Якоб Фуггер и племянники». Но название не должно вводить в заблуждение. Он намеревался сохранить власть исключительно в собственных руках. Якоб показал новое соглашение о партнерстве. Документ пестрел местоимением «я» и упоминаниями о «моей торговле». Племянники оставались ширмой. «Они должны делать только то, что одобрено мною и на что я дал свое разрешение, – говорилось в документе. – Если я прикажу кому-либо из них что-то сделать, а затем займусь этим лично, они не должны оспаривать мои распоряжения». Документ требовал от племянников быть всегда честными с дядей, отчитываться перед ним во всех расходах и вести семейный бизнес Фуггеров «в полной секретности и никого в него не посвящать». Им запрещалась любая самостоятельность, на каждый шаг следовало получать согласие дяди. Фуггер же обладал правом уволить любого из них по любой причине и в любое время. Племянники и прочие родственники по-прежнему могли претендовать на семейный капитал – Фуггер вовсе его не отбирал, – но этот капитал подлежал инвестированию.
Самая возмутительная часть соглашения позволяла Фуггеру произвольно изменять условия договора, не ставя никого в известность: «В случае, если я изменю один или более из перечисленных выше пунктов или статей и сформулирую его иначе или добавлю что-либо, имеющее отношение к нашему делу… таковые исправления являются обязательными к исполнению для моих племянников и их наследников». В завершение встречи Фуггер положил на стол Библию – и заставил каждого родственника поклясться на Библии, что они будут соблюдать новый договор.
Глава 6
Ростовщик
Первую половину своей карьеры в бизнесе Фуггер зарабатывал деньги. Вторую половину он посвятил сохранению заработанного.
На первом этапе он одержал ряд замечательных коммерческих побед. Например, получил контракт на добычу серебра в Тироле, построил горнодобывающую мануфактуру в Венгрии и объединил разрозненную дистрибьюторскую сеть, чтобы продавать свою продукцию клиентам по всему континенту. Он вкладывал прибыль от Тироля и венгерских рудников в новые возможности. Тем самым он создавал могучую машину генерации средств, которая год за годом приумножала его капитал. Это был предел его мечтаний. Он никогда не стремился «совместить» свои владения воедино и стать, допустим, герцогом Швабским. Точно так же он не желал становиться бургомистром Аугсбурга. Но не хотел останавливаться на достигнутом. По всем признакам, он был счастлив, заключая сделки и изучая собственные бухгалтерские книги. Ничто не доставляло ему большей радости, чем операции, и дальше умножавшие богатство.
Фуггеру наверняка хотелось, чтобы так продолжалось до конца его дней. В общем-то, эта «линейная последовательность» осуществилась. Он пополнял свою «кубышку» каждый год и превратился из просто богатого купца в богатейшего человека на земле. Но он был вынужден уделять немало внимания отражению нападок со стороны уязвленной широкой общественности и тех, кто притворялся его соратниками. С этими противниками он сражался с той же энергией, с какой выступал против коммерческих конкурентов. Никаких колебаний, никакой нерешительности – даже когда проливалась кровь. Фуггер был безоговорочно убежден в правоте своих действий: Господь послал его на землю, чтобы зарабатывать деньги. Ничто не должно мешать исполнению Божьей воли.
Нынешний Фуггер сильно отличался от того тридцатилетнего предпринимателя-сорвиголовы, который отважился рискнуть всем ради кредита герцогу Зигмунду и который верхом объезжал рудники, дабы удостовериться, что венгерская «карта» не окажется битой. Ныне ему исполнилось пятьдесят шесть лет, он прожил четверть века в браке и продолжал заниматься бизнесом. В хрониках нет ни единого указания на то, что женитьба изменила его образ жизни или отвлекла от зарабатывания денег. Наиболее значимая перемена состояла в том, что он, нравилось ему это или нет, стал политиком, оставаясь, разумеется, бизнесменом. Сами масштабы его деятельности неизбежно втягивали Фуггера в дела сильных мира сего и превращали в важного игрока на политической арене. Возможно, он искренне наслаждался этой игрой на высшем уровне, но необходимость управления крупнейшим коммерческим предприятием Европы все чаще виделась обузой. Кредиторы, клиенты и поставщики постоянно требовали внимания. Короли и епископы по всей Европе жаждали его денег. Лишь император отличался разнообразием интересов. Аугсбургский художник Йорг Брой в эти годы написал портрет Фуггера. Коммерсант выглядит утомленным, его взгляд устремлен в небеса. В образе легко читается страх Фуггера перед неминуемой смертью.
