— Не потрудишься уточнить насчет ее одержимости салфетками?
Аврора хватает меня за запястье и тянет к двери.
— Хватит валять дурака. Давай закончим с работой.
— Уф, не помню, чтобы раньше она была такой бойкой. Чем ты ее кормишь? — Я стряхиваю ее руку и улыбаюсь Каллуму.
Тот смеется. Он думает, мы друзья. Боже ты мой, у этого парня ни одной извилины в голове.
В коридоре я решаю совершить сраную неловкость. Я поскальзываюсь и пригвождаю Аврору к стене. Она отпихивает меня, но ее толчок неощутим. Наши тела тесно-тесно прижаты друг к другу, в воздухе чувствуется страсть, феромоны и прошлое, которое принцесса Аврора не в силах стереть, сколько бы лягушек она ни перецеловала.
Я прижимаюсь грудью к ее плечу и шепчу на ухо:
— Попалась.
***
Выйдя из дома, я усаживаюсь на траву, положив перед собой раскрытый блокнот, и притворяюсь, что пишу. Вероятность стать слепой итальянской монашкой выше вероятности, что сегодня я сочиню хоть слово. Но если Рори займется под крышей этого дома сексом, то только со мной. Или не займется совсем.
И, боюсь, никаких компромиссов.
— Темно. — Накинув кожаную куртку, Аврора трет руки, рыская взглядом по дворику.
— Ты сегодня на высоте в своих расследованиях. Не задумывалась вступить в ЦРУ? Нельзя терять такие ценные кадры с пытливым умом. — Не глядя на нее, засовываю за ухо ручку и хмуро смотрю на пустую страницу.
Я хоть член с бабочкой могу нарисовать в блокноте. Стоит кромешная тьма, и никто из нас не заметит.
— Suí síos le do thoil.
«Садись» на гэльском языке.
Она не обращает внимания на мой портящий все веселье комментарий.
— Извини, я не разговариваю на мертвых языках. Подожди, пожалуйста.
Аврора бросается в дом и возвращается с пластиковым пакетом. Она вытаскивает два фонарика, кучу свечей и коробку спичек. Я невозмутимо наблюдаю за тем, как выпадают из ее хрупких ручек свечи. Аврора смущается и суетливо пытается их собрать.
— Собираешься вызвать свою давно утраченную душу на спиритический сеанс? — громко спрашиваю я.
Она напряженно хихикает.
— Просто вспомнила, какой темной была ночь в твоем дворе, когда… — Включает фонарики, поставив один за мной, а другой — напротив, а потом качает головой.
Когда я невольно лишил тебя девственности, потому что твой бывший не удосужился закончить свою работу, а взамен подарил тебе кучу оргазмов. Да.
— В общем, я притащу сюда что-нибудь из мебели, чтобы зажечь свечи. Без света мне не удастся сделать приличную фотографию.
— Ура, капитан Очевидность. — Я внимательно разглядываю ее лицо, ища крупицы эмоций.
Аврора молчит в ответ. Когда она снова заходит в дом, я бреду за ней. Конечно, я веду себя как козел — и, по моему скромному мнению, мои попытки не остаются незамеченными, — но я не могу смотреть, как она посреди ночи будет таскать тяжелую мебель.
Я несу кофейный столик, на который она указала, и ставлю его во дворе. Она выстраивает вокруг него свечи и зажигает их. Я возвращаюсь на прежнее место между фонарями, вытаскиваю из-за уха ручку. Насупившись, смотрю в блокнот. Краем глаза вижу, как Аврора устанавливает фокус камеры.
Она приседает на одной ноге и делает снимок. Я стискиваю зубы, вспоминая, что она сделала с предыдущими моими фотографиями. Вспоминаю ее жестокие признания. Ее красивое ледяное сердце.
А теперь вдруг она коллекционирует салфетки и спрашивает, не привезти ли мне что из магазина, и интересуется, как поживают мама и отец Доэрти. Что-то не вяжется.
— Салфетки, — задумчиво говорю я, поднимая голову. Одно слово, в которое втиснуты пять тонн воспоминаний.
— Разве не ты установил правило «никаких разговоров»? — Аврора невинно хлопает ресницами и делает очередное фото.
Она встает и меняет местами фонари, теперь они светят мне прямо в лицо. Я даже не морщусь. Меня и так выматывает сидеть тут, в саду, с блокнотом.
— Это заявление, а не предложение мировой.
— В таком случае, я не принимаю это заявление и топчу твое «не предложение мировой», — со злостью отвечает она.
Я получаю извращенное удовольствие, зная, что задел за живое. Ненависть — самое похожее на любовь чувство, которое только можно выжать из недостижимого.
Мне тоже удалось ее расстроить!
Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются — как встретились много лет назад на Друри-стрит. Даже тогда я без тени сомнений знал, что этой девушке суждено изменить мою жизнь. Тогда я не ведал, что она предпочтет пустить мою судьбу под откос и приведет к череде несчастий, затронувших всех, кто мне дорог.
— Рано или поздно, но нам придется играть по правилам. Твой пижон завтра уедет, — фыркаю я.
— У него есть имя. — Аврора опускает камеру и недовольно смотрит.
Кен. Как пить дать, Кен.
— Да плевал я. — Не сводя с нее взора, я вжимаю ручку в страницу, пока она не начинает рваться.
— Каллум. — Она кладет камеру. — Его зовут Каллум Брукс.
Я дергаю плечом.
— А я слышу «пижон».
И царапаю мысль в блокноте.
Хватит быть такой красивой и настоящей и перестань вести себя так, словно ты у себя дома.
Это возможно?
Может ли она любезно просветить меня, чем я думал, когда разрабатывал этот план? Чего собирался добиться, кроме как протащить ее по дороге несчастий, по которой и сам прошел не одну милю?
Рори делает еще несколько снимков. Я покусываю кончик ручки. Не понимаю, как авторы так делают — как они изливают слова на равнодушную пластмассовую клавиатуру. Все это бесчувственно и безлико. Я могу писать только на бумаге. Сдается, Рори могла бы стать автором. Сдается, она могла бы писать с помощью макбука, прародителя всей стильной технозаразы. Мне тошно только при мысли об этом.
Да и вообще, с каких пор я перестал называть ее Авророй и снова стал звать «Рори»?
— У тебя есть макбук? — вырывается у меня.
Она качает головой, но не смотрит на меня, как на психа. Я всегда обожал это в ней.
— А что?
— Забудь. Итак, салфетки, — повторяю я.
Она вздыхает.
— Пустяки.
— Пустяк так пустяк, в противном случае его бы не существовало.
— Кто-то собирает подставки под стакан, открытки, марки. Я собираю салфетки. Ничего особенного.
Молчание.
Я смотрю в блокнот. Потом на нее.
— Просто кажется, это дикость какая-то, ведь у меня сложилось впечатление, что ты меня ненавидишь.
Она перестает смотреть на сделанные снимки. Сводит брови.
— Зачем мне ненавидеть тебя?
Действительно, зачем.
Зачем?
Я миллион раз задавал себе тот же вопрос, размышляя, не купить ли билет в Америку, не отправить ли ей билет в Ирландию, не вырвать ли из груди собственное сердце и подбросить к ее двери.
— Тогда я не ненавидела тебя, — шепчет она. — Но теперь начинаю.
Она смотрит мне в лицо, напоминая, почему я не могу отпустить ее даже после того, как мой мир разбился вдребезги. Некоторые люди возвышают тебя, а некоторые тянут вниз. А Рори? Она тянет меня в разные стороны и рвет на части.
Я вспоминаю о Кэтлин.
О наших семьях.
О своем главном обязательстве, которое к Рори никакого отношения не имеет.
Рву бумагу и сминаю ее.
— Погоди-ка, дай сделать снимок. — Аврора движется в мою сторону, но слишком поздно. Я бросаю бумагу в рот и проглатываю. С горящими глазами она останавливается. Оранжевое свечение от обилия свечек делает ее похожей на ведьму из средневековья.
— Ты сумасшедший, — шепчет она.
Я знаю.
Записываю другое предложение.
Куда бы ты ни взглянул, везде жизнь. Даже в неодушевленных предметах. И в смерти тоже.
— Подойди, сними это.
— Твои отредактированные мысли? — Она качает головой. — Нет, спасибо.
Аврора Белль Дженкинс меня ненавидит.
Но ненависть всего лишь слово.
