Как бы там ни было, такое положение сохранялось лишь недолгое время. После тридцать третьего выпуска все редакторы предстали перед полковником Мартином, который указал им на то, что они превышают свои полномочия. На это Зыков ответил:
— Вы, конечно, имеете право рассматривать нас как провокаторов и советских агентов, можете не верить нам, но, может быть, вы все же дадите себе труд задуматься, почему мы спорим с вами по некоторым вопросам, не боясь навлечь на себя вашу немилость. Если бы мы были агентами, не проще было бы нам во всем соглашаться с вами, а тем временем делать свое черное дело.[112] Мартин объяснил, что всего лишь должен следовать приказам. Перед ним лежали ордера на арест, и он ломал голову, как бы сделать так, чтобы не воспользоваться ими. Зыков, как видно, еще не осознал того факта, что сторонники русского национализма и равенства русских в глазах нацистов мало чем отличались от распространителей советской пропаганды. Цензура в итоге была ужесточена. Начальство потребовало резких антисемитских и антизападнических заявлений. Зондерфюреру Вернеру Борманну поручили надзор за деятельностью редакций.
После столкновения с Мартином русские ударились в обсуждение того, стоит ли продолжать работу в сложившемся положении. Зыков, привыкший принимать решения быстро, тут вдруг заколебался. Однако в итоге он высказался за продолжение сотрудничества. Оставалось надеяться на то, что под давлением обстоятельств все само станет на свои места.[113] Однако с течением времени окружение Власова все больше охватило уныние, все меньше и меньше доверяли они немецкому руководству. Зыков коротко и точно выразил мрачный взгляд русских на ожидавшее их будущее:
— Я невысоко оцениваю наши шансы, хотя я верю в падение сталинского режима: тридцать процентов за то, что немцы уничтожат нас; тридцать — за то, что мы попадем в лапы к Сталину; еще тридцать — что нас повесят американцы или англичане, несмотря ни на какое наше к ним уважение; я оставляю только десять процентов на то, что нам удастся выйти из всего этого, сохранив шкуру.[114]
Примерно в то же время Власов узнал об аресте и смерти своей жены. Каким образом — неизвестно.
В дневнике под датой 28 июня 1943 г. Герре отметил то, какие настроения превалируют среди сторонников освободительного движения: «Отказываться от надежды, что обстановка на фронтах еще может принудить высшее руководство к принятию здравых решений, означает по сути ставить крест на самой возможности проявления здравомыслия. Сейчас наша задача состоит в том, чтобы найти средства удержать добровольцев с Востока от падения в небытие и поддержать Власова и его окружение, чтобы они не бросили дела».
Хотя решение Гитлера исключало какие-либо основополагающие перемены в политических целях, можно было предпринять несколько организационных мер по повышению статуса восточных добровольцев. Штауфенбергу удалось добиться от начальника штаба Цейтцлера одобрения набросанного Фрейтаг-Лорингхофеном служебного распоряжения в отношении «хиви». Несколько позднее понадобилось принимать решения в отношении обмундирования и статуса военнослужащих добровольческих формирований — очередной приказ. Генерал Гельмих, назначенный в декабре 1942 г. начальником над восточными войсками, приписал «командиров восточных войск» в качестве советников к разным армейским командирам и командующим. В Мариамполе возникла «школа местных офицеров, унтер-офицеров и переводчиков» с русским генерал-майором Ассбергом в качестве начальника. Трудоемкий процесс статистических подсчетов — вполне понятно, что из частей обычно старались не давать точной численности добровольных помощников, — помог установить по состоянию на июнь 1943 г. наличие более чем 600 тысяч «хиви» и примерно 200 тысяч бойцов добровольческих частей — резерв, который позволял немедленно, как только поступит соответствующий приказ, создать освободительную армию.[115]
Штрикфельдт без устали искал людей, которые могли бы так или иначе оказаться полезными делу. Одним из таких оказался писатель Эдвин Двингер, участвовавший во вторжении в Россию и на собственном опыте убедившийся в пагубности «восточной политики». Другим стал Гюнтер Кауфманн, главный редактор журнала гитлерюгенда «Воля и власть». Под влиянием прежних руководителей гитлерюгенда, служивших на Восточном фронте, Кауфманн выпустил номер журнала, специально посвященный русскому вопросу. В номере содержался текст «Смоленской декларации» и статья Двингера «Каждый русский — средство для победы над большевизмом». Так или иначе публикации не оказали влияния на взгляды властей. Гиммлер и Розенберг просто запретили распространение этих материалов.
Кауфманн сумел заинтересовать восточной проблемой Бальдура фон Шираха — прежде возглавлявшего молодежь рейха, а теперь гауляйтера в Вене — и организовать поездку Власова в Вену. Власову оказали там все возможные почести. Его поместили в гостиницу «Бристоль» как гостя Шираха, который выделил Власову свой автомобиль, чтобы тот мог ездить и осматривать достопримечательности.
Ширах не являлся ни сторонником «восточной политики», ни теории, которая возводила славян в ранг недочеловеков. Когда Ширах получил от Кейтеля приказ с предписанием кормить русских военнопленных не более раза в день и заставлять их спать прямо на полу или на земле, он разорвал его и распорядился, чтобы находившимся в его юрисдикции русским обеспечивали нормальную еду и условия для жизни. Он не одобрял нападения на Советский Союз, считал его неправильным шагом и усматривал в нем причину возможного поражения. Ширах все еще полагал, что можно заключить со Сталиным сепаратный мир, пусть даже для этого и пришлось бы выдать ему всех русских добровольцев, перешедших на сторону немцев.
Не зная психологической ситуации в Советском Союзе и на оккупированных восточных территориях, Ширах не разделял точки зрения Власова, что Сталина можно свалить, объединив усилия с русским народом. Но, сверх всего прочего, Ширах рассматривал Власова как предателя и, несмотря на то, что оказывал русскому гостеприимство, внутренне не принимал его. Если он и подталкивал Гитлера к тому, чтобы разрешить создание армии Власова, то только потому, что считал военное положение критическим и искал способа улучшить его.[116] Власов и Штрикфельдт не видели истинной позиции Шираха и думали, что смогли повлиять на него правильностью своих убеждений. Помпезный прием, который Ширах оказал Власову, укрепил в последнем надежду на успех его начинаний.[117]
В тот период тревог и волнений новую надежду принес вдруг Сергей Иванов. После провала эксперимента в Осинторфе он, веря, что СД располагает большим могуществом и политическими возможностями, чем армия, представил свои планы в Главное управление имперской безопасности (РСХА). Фактически под его командование вверили приданную СД русскую бригаду, которую ему с помощью опытных помощников предстояло превратить в первую часть РОА. Иванов немедленно обратился к старым товарищам — Кромиади, Сахарову и Ламсдорфу — и с одобрения СД побывал у Власова, чтобы получить разрешение действовать от его имени. После некоторых колебаний Власов согласился. Он увидел для себя возможность прояснить, пользуется ли СД одобрением со стороны Гиммлера или ставки Гитлера. Власов, однако, выставил условие — руководство новой частью примет на себя Жиленков.
Бригада СД дислоцировалась под Псковом и называла себя «Дружиной». Командовал ею бывший офицер советского Генерального штаба подполковник Родионов, носивший псевдоним Гиль.[118] Данная бригада представляла собой единственное крупное формирование под командованием русских, организованное СД; она стала также единственной частью, которую сдал партизанам собственный командир.
СД создала перед войной собственную разведку, действовавшую параллельно с военной разведкой адмирала Канариса.[119] В ходе Восточной кампании в СД возникла особая организация под названием «Цеппелин», совершенно независимая от военной разведки (Абвер-I), имевшая целью заброску агентов в советский тыл. Бригада «Дружина» служила местом сбора таких агентов, проверки их надежности и имела своей задачей борьбу с партизанами.
Бригада появилась на свет как так называемый «Русский национальный союз», образовавшийся в лагере для военнопленных Сувалки зимой 1941/42 г. с целью борьбы с большевизмом.[120] По численности группа приблизительно соответствовала батальону. После передачи в распоряжение СД и переименования летом 1942 г. часть передислоцировали в район г. Старый Быхов. Изначально ее возглавлял ряд высокопоставленных русских штабных офицеров, среди которых — генерал-майор Богданов, бывший командир 47-й стрелковой дивизии, вышеупомянутый подполковник Родионов, подполковник Орлов, майор Юхнов и майор Андрющенко. Девиз части был кратким — «За Россию».
