разу не заикнулась о своем женихе? Зачем тянула до последней секунды, вселяя в меня уверенность, что я на правильном пути? Не думала, что я зайду так далеко? Или сама не знала, как ей поступить? Или просто была убеждена, что сумеет постоять за себя в любой ситуации? Скорей всего, последнее…
Соня как-то разом отдалилась от меня, стала такой недосягаемой, будто улетела на другую планету. Но планета планетой, а меня подмывало спросить: какого же лешего она завлекала меня? Иль скучно ей стало поджидать своего морячка – вот она и решила скоротать время, приманивая растяпистого начальника. И сознательно она это делала или невольно, поддавшись минутному настроению? Тут уж начинались такие дебри женского сердца, где нащупать верную тропу было трудно, а заблудиться – раз плюнуть. А мне и так уже надоело ошибаться и платить за свои промашки подбородком. В конце-то концов, подбородок у меня один, и он еще пригодится мне в жизни.
Нет, как она меня звезданула, прямо боксер, а не девица! А я еще любовался ее крепкой рукой. Вот и долюбовался на свою голову. Даже челюсть у меня заныла, придется еще, чего доброго, тащиться к зубному врачу. Только этого мне и не хватало для полноты жизни. Натренировалась на своей сортировке, поддевая багром тяжелые бревна. Но я-то ей не судострой и не шпальник!
А если уж все-таки я для нее деревяшка, так зачем она тогда так выжидающе, а то и прямо поощрительно поглядывала на меня все эти дни и чуть ли даже не за секунду до свирепого своего тычка? Вот тут и разберись. Она набедокурила, а расплачиваться мне одному, тоже не очень-то справедливо! Пусть хоть объяснит, как дошла до жизни такой…
Но у меня хватило ума ни о чем не спрашивать Соню. Ничего я ей не докажу. Ведь в активе моем лишь одни ее благосклонные взгляды, а взгляд – такое туманное дело, что от него всегда можно отпереться, была бы только охота. Это тебе не слово сказанное и тем более не поступок. Взгляд был – и нету его, даже повторить его в точности нельзя. И к делу его, как говорится, не подошьешь. Не улика это, не доказательство, а так, туман один и игра воображения.
Соня первая же на смех меня поднимет за то, что навыдумывал я тут какие-то особенные ее взгляды, а мне и крыть нечем. Да может, и в самом-то деле ничего такого в тех Сониных взглядах и отродясь не было, а мне лишь почудилось? Мало ли что может померещиться во взгляде женщины, которая тебе самому нравится. Уж лучше молчать себе в тряпочку и не позориться. Меня прямо-таки злость взяла, что Соня такая скользкая и увертливая, никак к ней не подступишься.
– А вдруг да не вернется твой женишок? – ехидно спросил я, все больше ополчаясь против неведомого мне счастливчика-морячка, который, опорожнив миску знаменитого флотского борща, забивает сейчас морского «козла» в гулком кубрике, а мне тут приходится на своей шкуре испытывать верность его невесты.
– Приедет, – отозвалась Соня. – Никуда он не денется!
И такая убежденность прозвучала в ее голосе, что я люто возненавидел этого козлятника. Но предаваться ревности было просто некогда. Я вдруг сообразил, что Соня приварила оплеуху не только ходоку Косте Мельникову, но еще и техноруку запани и заместителю начальника. Надо было срочно спасать свой пошатнувшийся авторитет. А то и не заметишь, как все тут перестанут тебя уважать.
– Значит, соблюдаешь себя? – весело спросил я голосом этакого добродушного начальника, который органически не способен обижаться на своих подчиненных.
Соня подозрительно покосилась на меня и пожала плечами:
– Просто жду…
– Ну что ж, – веселей прежнего сказал я, словно получать затрещины было любимым моим занятием. – Я это приветствую!
И шагнул к ней без всякой задней мысли, а лишь наглядно показывая, что досадный инцидент исчерпан и жизнь идет дальше своим ходом. Но недоверчивая Соня тут же предостерегающе вскинула крепкую свою руку и посоветовала мне:
– Приветствуйте лучше издали!
– Эх, Соня, Соня… – упрекнул я ее. – Как ты меня понимаешь! Чужих невест я не трогаю.
Против воли голос мой прозвучал довольно-таки жалобно, и Соня наконец-то поверила, что опасаться ей больше нечего. Прежде чем я успел ей помешать, она нагнулась и подняла с земли мою фуражку. Я уже и позабыл о горемычном своем головном уборе, а хозяйственная Соня, видать, все время о нем помнила. Ударом о круглое, наполовину обнажившееся и навек чужое теперь для меня колено она выбила из фуражки пыль, ткнула козырьком в сторону многострадального моего подбородка и спросила участливо, с виноватинкой в голосе:
– Больно, Константин Иваныч?
Я так и не разобрал, на самом деле жалеет она битого своего технорука или всего лишь издевается над незадачливым ухажером.
– Ладно, ладно! – сердито пробормотал я и выхватил у нее фуражку.
На миг я увидел себя со стороны, и мне вдруг смешно стало. Припомнились недавние скороспелые опасения: как бы Соня не приняла мои ухаживания из одной лишь боязни огорчить дорогого своего начальничка. Выходит, плохо же я знал местных девчат! Они не только не побоятся обидеть начальника, но при случае могут запросто залепить ему пощечину. «Вот тебе и северянки!» – обескураженно думал я, украдкой от Сони потирая нижнюю челюсть.
– Вы бы хоть спросили, – сердобольно посоветовала Соня на прощание. – Что ж так нахрапом лезть?
– Ладно, в следующий раз обязательно спрошу, – уныло пошутил я, напялил фуражку на опозоренную свою голову и поплелся прочь, куда глаза глядят.
Вот так плачевно и закончилась первая моя любовная атака на новом месте.
В ближайшие дни мне неловко было встречаться с Соней. Если б моя воля, я совсем бы с ней не встречался. Но работа требовала, чтобы мы виделись с ней каждый день – то на запани, то в конторе, – нравилось мне это или нет. И тут уж ничего нельзя было поделать.
Но теперь я уже не торчал на сортировочной сетке, а перебрался на сплоточные станки. И Аникеев снова похвалил меня за то, что работаю я вдумчиво и последовательно: не разбрасываюсь, а беру под свой контроль операцию за операцией. Знал бы он, что стоит за этой моей последовательностью!
Соня никогда не напоминала мне о том злополучном вечере и своей оплеухе у такелажного сарая. Но я знал, что она помнит и вечер, и оплеуху и, уж во всяком случае, каждый раз, завидев меня, тут же припоминает весь мой позор. Порой мне даже казалось, что теперь она благосклонней прежнего поглядывает на меня. Ведь
