к пыльным кустам акации, облокотился на заборчик. Здесь пахло вечерней листвой, и этот запах мешался с паровозной гарью, нефтью и дымом – это был особый, будоражащий запах вокзала, железной дороги, связанный почему-то со смутной грустью детства.
Вдруг на платформе произошло неспокойное движение, люди густо повалили из дверей вокзала; с мягким шумом прокатила тележка: «Па-азволь, па-азволь!..» Тотчас прошел дежурный в фуражке с красным верхом. Какая-то озабоченная женщина в сбившемся на плечи платке суетливо заметалась по платформе, кидаясь то к одному, то к другому:
– Гражданин, тридцатку не разобьешь, брата я провожаю, тридцатку бы!..
Где-то совсем близко, за огоньками стрелок, предупреждающе мощно загудел паровоз; сразу же щелкнуло, захрипело радио, и в этом реве паровоза едва можно было расслышать, что поезд номер пятнадцатый прибывает к первой платформе.
Дроздов с медленно ударяющим сердцем пошел по перрону.
Справа, в коридоре между темными составами, появился желтый глаз фонаря. Он приближался. Розоватый от заката дым струей вырывался из трубы паровоза. Здание вокзала загудело, вздрогнуло. Потом обдало горячей водяной пылью, паровоз с железным грохотом пронесся мимо, и, замедляя бег, замелькали, заскользили перед глазами пыльные зеленые вагоны с открытыми окнами.
«В каком же Вера? – стал с лихорадочной быстротой вспоминать Дроздов, все время наизусть помнивший текст телеграммы, и, тут же поймав взглядом проплывший мимо него вагон № 8, перевел дыхание. – В этом! В восьмом…»
Поезд остановился, и Дроздов начал протискиваться сквозь хаотично хлынувшую по перрону толпу солдат и встречающих, глядя вперед, где появлялись, двигались и мелькали взволнованные, красные лица, и в ту же минуту увидел Веру, даже не поверив, что это она.
Но она выходила из тамбура вагона; осторожно переступая ногами, держась за поручни, она спускалась по ступеням и при этом вглядывалась в кишащую вокруг толпу, как бы заранее улыбаясь. А он, увидев ее, не мог сразу подойти, окликнуть, он будто не узнавал ее: в этом очень узком сером костюме, в ее косах, уложенных на затылке в тугой прическе, в ее недетском красивом лице, в ее движениях и этой словно приготовленной улыбке было что-то новое, непонятное, взрослое, незнакомое ему раньше. Неужели это она когда-то написала, что относится к нему, как Бекки Тэчер к Тому Сойеру?
– Вера!
Она вскрикнула:
– Толя… Анатолий! – И на мгновенье замолчала, вскинув на него свои светлые, увеличенные глаза с изумлением. – Как ты возмужал!.. И сколько орденов! Здравствуй же, Толя!..
Тогда он, не находя первых слов, не в силах овладеть собой, молча, сильно, порывисто обнял Веру, долго не отпускал ее сомкнутых губ, пока хватило дыхания.
– Толя, подожди, Толя!..
Она оторвалась, откинула голову, и он, увидев на ее лице какое-то жалкое, растерянно-мучительное выражение, выговорил:
– Как ты здесь? Как?..
– Я?.. Проездом! Из Москвы! – Она постаралась оправиться и, точно боясь, что он еще что-то спросит, что-то сделает, сказала поспешно: – Я узнала твой адрес от мамы. Я узнала…
– От кого?
– От твоей мамы. Я заходила к вам перед отъездом.
– Вера, куда ты едешь?
– Далеко, Анатолий… Почти секрет!
– Вера, куда ты едешь? И потом – ты гость, а я встречающий! Могу я быть гостеприимным? Не скажешь – просто не отпущу тебя! Я не буду раздумывать! Я четыре года тебя не видел!
Она носком туфли потрогала камешек на перроне.
– Поздно… Ох, как поздно! – и принужденно нахмурилась. – Надеюсь, ты не оставишь меня без моих чемоданов? Толя, ты опоздал! Я еду в Монголию… Я ведь геолог, Толя…
– В Монголию?! Нет, Вера, пойми, ты останешься на сутки! Сутки – это пустяки! – как в бреду, заговорил Дроздов и решительно шагнул к вагону. – Мы должны обо всем поговорить! Так надо! Где твое купе? Ты остановишься в гостинице, а насчет билета я побеспокоюсь.
– Анатолий, подожди! – почти крикнула она и схватила его за руку. – Что ты делаешь? Ты серьезно?
Он взглянул.
– Почему не серьезно? Просто я… Просто я… не знаю, когда еще увижу тебя.
Она с упреком проговорила:
– Ну зачем? Зачем это? Просто ты стал совершенно военным, мой милый…
Она сказала «мой милый», и эти слова больно и странно задели его, казалось, сразу сделали ее недоступной, чужой, опытной.
Ударил первый звонок. Неужели это отправление? Да, видимо, поезд запаздывал: звонок дали раньше времени. Дроздов, еще не понимая и весь сопротивляясь ее словам, спросил:
– То есть как, Вера, «совершенно военный»?
– Помнишь, Толя, ты же все время думал… хотел пойти в геологический. Толя, ведь война кончилась. А ты в армии! Ну, нет, не то я говорю! Совсем не то я говорю!..
– Вера… слушай, мы должны поговорить обо всем, ты останешься на сутки! Я возьму вещи! Где твое купе?
Она остановила его:
– Подожди, не надо! Я не хочу! Я не могу!.. – И торопясь, будто ища спасения, подошла к площадке вагона и проговорила неестественно зазвеневшим голосом: – Сергей, пожалуйста, спустись и познакомься, это – Толя Дроздов…
И Дроздов понял, что свершилось непоправимое.
Высокий, худощавый парень в накинутом на плечи пиджаке, с бледным, напряженным лицом спустился на перрон, неуверенно протянул ему тонкую руку.
– Я вас знаю, – сказал он и тотчас запнулся. – Я учился… в параллельном классе, в пятьсот девятнадцатой школе… Голубев.
Ударил второй звонок.
– Никогда вас не знал! – сам не понимая почему, резко ответил Дроздов и непонимающими глазами посмотрел на Веру. – Кто это?
Она сказала:
– Это Сергей… Мы вместе кончили институт. Сергей Голубев… Разве ты не помнишь его?
Было ли это?..
Да, Вера ехала из Москвы в Монголию. Она кончила институт и теперь инженер-геолог. Он все же не все понял в ту минуту, когда поезд тронулся.
«Прощай!» – «Да откуда она взяла это старинное, какое-то пахнущее пылью слово? Ведь есть другие слова!»
– До свидания! Желаю удачи! – сказал он.
Потом отдаленный перестук последнего вагона, огонь фонаря, уплывающий в ночь, тишина и пустота на платформе. Бумажки, поднятые ветром, садились на пыльные акции в конце перрона. Шум поезда стих. В последний раз из темноты степи донесся глухой рев паровоза.
Дроздов побрел по платформе. Хотелось курить. Было пусто на душе, тяжело, горько…
Он вынул зажигалку, высек огонек; когда прикуривал, от руки, которую как-то виновато и спешаще пожала Вера, запахло слабым запахом сирени. Вера замужем?.. Нет, этого не может быть! Почему же не может быть?..
Это так…
Он незаметно вышел на центральную улицу.
– Извините, – сказал кто-то, задев его плечом.
Мимо него проходили, двигались толпы гуляющих, то там, то тут загорались красные огоньки папирос, около ворот, в тени тополей по-летнему белели платья; там стояли группами, разговаривали,
