ли за ним Данилов или нет. Он был в синей накидке, хлеставшей по полу, накидка развевалась, слева под ней угадывалась шпага. Данилов шел за Кармадоном в волнении, они свернули в темный переулок, и какой там возник век, Данилов не понял, и какой архитектуры стояли здания, не мог определить, но они стояли. Здесь хозяин был Кармадон, и условия его прогулки Данилов не счел нужным разгадывать. Заскрипела дверь. Кармадон толкнул ее плечом и пригласил за собой Данилова. В руке у него оказалась тонкая свеча, бледный, нервный свет ее освещал узкую лестницу со смелыми изломами, такие лестницы устраивали в крепостных башнях и в стенах замков или каменных палат, по одной из них Данилов поднимался как-то в Соликамске в воеводском доме. Здесь он шел за Кармадоном вниз. Ступени были сухие, из камня, но стертые, и оттого как бы наклонные. Ничем не пахло, тени были хотя и живые, но зловещие, летучие мыши с песьими мордами будто бы таились в них. "Да что мне летучие мыши-то!" — думал Данилов. А сам пугался. Наконец стало чуть светлее, будто бы обнаружился некий погреб или подвал. Кармадон указал Данилову на скамью, стоявшую возле длинного дубового стола. Данилов, помедлив, на скамью сел, но нерешительно, на краешек. Кармадон властно предложил ему подвинуться к центру стола. Данилов повиновался. Кармадон разжал серебряную застежку у горла, сбросил накидку и сел возле Данилова.
— Данилов, — положил, вдруг Кармадон руку Данилову на плечо. — Данилов…
И заплакал.
До того как Кармадон заплакал, Данилов хотел сбросить его руку с плеча. Он даже дернулся, но тут же и замер в смущении. Он поглядел по сторонам: не смотрит ли кто на них. Похоже, в погребе никого не было. А смотрел ли кто и откуда на них с Кармадоном, об этом можно было только гадать.
Кармадон опустил руку, положил ее на дубовую доску стола, а потом и голову уронил на руку. "Что он плачет? — думал Данилов. — Играет комедию? Или на самом деле?" Сейчас он испытывал и жалость, и сочувствие к Кармадону.
На всякий случай он осмотрел уединенное место. Три свечи в аугсбургских шандалах, толстые, с ярким пламенем, стояли на столе, единственном в погребе. Два столба держали своды с распалубкой. Погребок был ранней готики, причем скромной, деревенской. Стены, своды и столбы его были побелены, естество кирпича проявлялось лишь в ровных шнурах нервюров. Пламя свечей не дрожало, будто электрическое, нервюры казались непоколебимыми и неизбежными. В углу, за дальним столбом, Данилов углядел бочки. С вином, с порохом, или еще с каким зельем, или с пиратской добычей, кто знает.
Кармадон поднял голову. Глаза его были сухие.
— Данилов, — сказал Кармадон. — Сыграй мне.
— Что? — удивился Данилов.
— Сыграй мне что-нибудь печальное.
— У меня и инструмента нет…
— Возьми вон там, — сказал Кармадон.
Он указал на бочки, там что-то появилось. Данилов обмер: неужели Альбани?
Он быстро подошел к бочкам и увидел лютню. Лютня была знакомая. Данилов играл на ней в пору лицейской юности и позже, в Седьмом Слое Удовольствий. Лютню он держал с нежностью, чуть ли не умиление испытывал к вечному инструменту.
— Я боюсь, у меня сейчас не выйдет, — сказал Данилов.
— Я прошу тебя, — тихо произнес Кармадон.
— Я попробую, — сказал Данилов. — Но я привык к земному. Тебе же надо что-то из тех, юношеских вещей?
— Да, из тех, — кивнул Кармадон.
Данилов, естественно, мог бы сейчас исполнить любое произведение на лютне, даже если бы он взял лютню в руки впервые. Но такими же возможностями располагал и Кармадон. Кармадон желал сейчас не исполнения музыки, а самой музыки и еще чего-то большего, и Данилов стал играть. И в юности у них были минуты высокие и печальные, и тогда звучали элегии. Данилов вспомнил былое, искренне желал своей музыкой облегчить участь давнего знакомца, застывшего рядом, жалел его и себя жалел…
— Спасибо, Данилов, — сказал Кармадон.
— За что же?
— Давай выпьем!
— Давай!.. — неуверенно сказал Данилов, пить он не желал, а главное, с неохотой опускал на скамью лютню, с печалью отпускал ее от себя, он стосковался по музыке.
Данилов с опаской поглядел на кубки, возникшие на столе, ожидал появления бутылей ликера "Северное сияние", закусок железнодорожных буфетов, уложенных в нетленные тарелочки из гофрированной фольги, но нет, страхи его были напрасными. Выпили, Кармадон пил угрюмо, махом, и Данилов удивился — до того хорош и благороден оказался крепкий напиток. "Что же на Земле Кармадон мучил нас "Северным сиянием" и почему мне суют железнодорожную еду?" — чуть ли не обиделся Данилов. Кармадон снова наполнил кубок и опрокинул его. Данилов сделал один глоток.
— Тошно, Данилов! — сказал Кармадон. — Тошно!
— Отчего? — скорее из вежливости спросил Данилов.
Кармадон то ли издевку ощутил в его словах, то ли простое непонимание — и этого было достаточно. Он взглянул на Данилова свирепо, но в глазах его была и слабость израненного зверя, однако Данилов заробел. И Кармадон, похоже, смутился. Не для ссор, видно, он привел сюда собеседника. Данилов же не знал, как ему сейчас себя вести, они опять перешли на "ты", однако ничего, что между ними произошло, отменить было нельзя.
— Я на самом деле не знаю причин твоего нынешнего состояния, — сухо сказал Данилов.
Кармадон снова взглянул на него.
— Неужели ты ничего не слышал?
— Слышал, — сказал Данилов. — Случайно и совсем недавно. Но это были сведения невнятные и, возможно, отдаленные от истины… Может, это просто сплетня.
— Разжалован, разбит и сослан, — сказал Кармадон.
Данилов полагал, что Кармадон, коли у него возникла потребность в нем как в собеседнике, сейчас выговорится, все расскажет, драматизируя подробности, ища сострадания, но Кармадон, произнеся три слова, ударил кулаком по столу, как бы ставя точку, и с ревом опрокинул кубок.
— Но и в микрокосмосе, — осторожно сказал Данилов, — своя жизнь.
— Да, — кивнул Кармадон. — Ив микрокосмосе.
— Что же отчаиваться, — сказал Данилов. — Мы не юнцы. А в наши зрелые годы знаешь, что не в пребывании на вершине дело…
— Данилов, не надо, — сказал Кармадон. — Ты хорошо играешь на лютне, а мыслитель из тебя никакой.
— Наверное, — согласился Данилов.
— Да и не в том дело, что меня посадили на элементарную частицу! — чуть ли не выкрикнул Кармадон. — Не в том! Слабость моя — вот что меня приводит в уныние!
Данилов молчал.
— Имя твое упомянуто не было, — сказал Кармадон. — Можешь быть спокоен.
— Что же, и о дуэли они не знают?
— О дуэли знают.
— Коли знают о дуэли, знают и обо мне.
— Я твоего имени не называл, — сердито прокричал Кармадон, — я!
