Поездка в Лос-Анджелес
Кирилл сообщил, что мне надо будет выписаться из госпиталя, так как ему передали, что нам придется поехать в Лос-Анджелес.
Когда я спросила «зачем?», он ответил:
— Сам точно не знаю, но как будто там есть для меня какая-то работа.
На следующий день мы выехали в Лос-Анджелес. Володю мы взяли с собой, а Вику пришлось оставить в Нью-Йорке у замечательной пожилой женщины, старой эмигрантки Ольги Константиновны Эмерих, так как Вика кончала «хай-скул» и до окончания оставался только один месяц.
Меня сопровождало очень строгое письмо врача, что мне можно и чего нельзя.
После приезда в Лос-Анджелес меня сразу же после осмотра врача снова отправили в какой-то «санаторий». Здесь я лежала одна в каком-то бунгало, в котором было так нестерпимо жарко, что пожилой индеец, который ухаживал за садом, почти 24 часа в сутки поливал стену этого бунгало из шланга холодной водой, чтобы охладить мою комнату.
Индеец был огромный, прямой, как столб, он рассказывал мне, что когда был моложе, то работал в Голливуде наездником в ковбойских картинах: «Лошадей я очень люблю, и эта игра доставляла мне удовольствие».
Эта поездка в Лос-Анджелес оказалась очередной авантюрой. Кирилл всего два месяца проработал на каком-то предприятии, которое собиралось получить какие-то правительственные заказы, но, не получив, объявило себя банкротом и уволило всех служащих.
В это время началась опять гонка вооружений, все жаждали получить правительственные заказы, и им нужны были строго засекреченные люди, а мы были теперь люди без гражданства, без права на работу и вообще без всяких документов. В довершение ко всему напротив дома, в котором мы остановились, днем и ночью дежурил черный «форд» с двумя «пассажирами», не то они нас охраняли, не то наблюдали и ждали, что же мы будем делать дальше. Даже Володя спрашивал:
— Можно я им отнесу холодной воды или арбуз, они же в такую жару целый день сидят в машине.
Но и нам не было смысла сидеть в этом чужом, незнакомом нам городе, где ни работы, ни права на работу у нас не было, и я больная, при бесконечных настоятельных требованиях врача немедленно отправить меня снова в госпиталь на лечение.
Мы не могли оставить детей одних в этой чужой незнакомой обстановке где-то на окраине города, где у нас не было ни единого человека знакомых, откуда даже для поездок в город надо было иметь свой транспорт, а у нас ничего не было. Наступил сентябрь, детям надо было пойти в школу.
И мы, наконец решили возвращаться обратно в Нью-Йорк, где у нас была масса знакомых, где находилось так называемое наше дело, где все-таки мы надеялись, что что-то, наконец, прояснится в нашем положении. Хорошо было то, что в Нью-Йорке у нас оставалась квартира с какой-то отовсюду натасканной мебелью и еще контракт на нее, так как у нас не было денег дать хозяину отступные, за нее мы передали ее до окончания контракта знакомому, поэтому у нас хоть было куда вернуться.
Снова Нью-Йорк
Частный доктор
Так мы снова оказались в Нью-Йорке. Здесь я решила пойти к частному врачу в надежде получить более объективное, как мне казалось, мнение.
Приемная у доктора была на 77-й улице, 20 — прямо напротив музея. По дороге Кирилл предупредил меня, что вместе с доктором работает его жена, которая немного говорит по-русски.
Открыла мне дверь женщина, которую я приняла за работницу, она была в черном платье с белой обшивкой, которое показалось мне униформой, и я начала говорить с ней по-английски.
— Миссис Алексеева, мы можем с вами говорить по-русски.
Сразу стало приятнее. Кирилл оставил нас и ушел.
— Вы были в Мексике? — заметила я, обратив внимание на изделия, украшавшие эту комнату.
— О да, до 1947 года.
Зашел доктор, вежливый, даже очень вежливый, сразу видно, что не американец. Внимательно прослушал. Но при моем перечислении всех госпиталей, в которых я уже успела побывать, у него все шире и шире открывались от удивления глаза. Наверное, он подумал, что при таких условиях даже здоровый человек может заболеть.
Не могла же я рассказать ему все наши злоключения. Я только вкратце объяснила кое-что, и когда я дошла до Лос-Анджелеса, он только спросил:
— Могу я ознакомиться с вашими рентгеновскими снимками?
— К сожалению, нет. Потому что те, кто должен был переслать мне снимки, сказали, что они потеряны.
— Потеряны?! Но такие вещи не теряются, — и у него от удивления даже ручка выпала из рук. — Хорошо, значит, все анализы придется сделать заново.
Затем последовали флюроскоп, рентгеновские снимки. Пока их проявляли, он подошел ко мне и так трогательно спросил:
— Скажите, вы чувствуете себя здоровой?
В его голосе была почти просьба, как будто он хотел услышать: «Да, чувствую». Не могла же я сказать ему, что я чувствую себя совсем разбитой и больной.
— Я стараюсь доктор, очень стараюсь. Единственное, я быстро устаю, — ответила я и как будто подписала свой приговор.
Я поняла, что врачу почти все ясно и он только избегает или ищет какой-либо предлог, дающий ему право не выносить жестокого приговора.
В данном случае он почти судья, который выносит приговор, и, как каждый добросовестный судья, ищет как будто предлог, который дал бы ему возможность как-то облегчить судьбу обреченного, а в данном случае это еще хуже.
Он отнимает у семьи, у детей ни в чем не виновного человека, приговаривает его к годам тяжелого заключения в ненавистных условиях больничного режима, даже еще более тяжелых, чем для закоренелых преступников, где человек должен годы и годы лежать, лишенный общения со всем внешним миром и самыми дорогими, близкими людьми — детьми, мужем, находясь между жизнью и смертью, лежать и ждать бессрочного приговора своей судьбы, где время от времени даже производятся пытки в виде всевозможных анализов и операций.
— Снимок в порядке, можете одеваться, — сообщил доктор.
Он втиснул прозрачную пленку в рамку с изображением моих измученных легких и, не глядя мне в глаза, а как будто через меня, обращаясь к своей жене, произнес:
— Надо немедленно лечь в госпиталь, я не знаю, как в «Монтеферы», туда долго приходится ждать, иногда по 6–8 недель, это не годится. Нужно немедленно, как можно скорее локализовать, пресечь болезнь. Я думаю, снова надо начать стрептомицин.
Слова его, обращенные к жене, били меня как раскаленным молотом по голове.
— Пожалуйста, вы не волнуйтесь, я сделаю все, чтобы вам было легче.
А я как будто окаменела, как будто уже речь шла не обо мне, я даже не знала, как реагировать на это.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
