— Я давно был бы дома, если б не пожалел тебя, беспомощного фантазера.
Саим чуть не поперхнулся от возмущения.
— Ах, вот как! Я тебе еще где сказал: можешь убираться в свой лес. Мы не нуждаемся в твоем сострадании.
— Вы — это кто? Хочешь, расскажу, от какой поганки шарахнешься завтра ты?
— Замолчи! — Саим вцепился пальцами в шерсть обвислого верблюжьего горба. — Ты не смеешь говорить об этом, потому что не понимаешь, о чем говоришь.
— Я же дикарь. Говорю, что вижу. Пройдет время, и ты опять начнешь нуждаться во мне. Подождать тебя у обочины?
— Аладон! — крикнула Янца.
— Что я такого сказал? Разве я не предупредил, что мы влипли?
— Перестань. Заткнитесь вы, оба, наконец, у меня чесотка от вашей ругани.
Саим ехал в седле задом наперед, изучая бессовестно-наглую физиономию босианского дикаря, который, пресытившись светской беседой, уже начинал дремать. Но стоило урагану зайти на новый виток, как твердое здравомыслие фарианина опять захлестнул прилив беспорядочных впечатлений. На этот раз ему показалось, что дорога, оторвавшись от верблюжьих копыт, приподнялась и медленно поплыла в сторону. Ничего не произошло, только мерная иноходь сбилась с ритма. Позади громыхнул взрыв, словно пять ингурейских вулканов подобрались к Папалонской горе, чтобы расквитаться за свой легендарный позор… Далеко-далеко… бесшумное эхо рвущихся камней догнало караван, чтобы сбросить его с обрыва, и покатилось дальше невидимой волной. Западная сторона неба чуть не извергла утреннее солнце, окрасив матовым светом неподвижные облака.
— Вперед! — крикнул Саим.
— Назад! — Аладон выскочил из седла и повис на шее верблюдицы над пропастью. — Назад! Назад!
Янца едва успела набросить капюшон на глаза обезумевшего животного, как плетеная подпруга лопнула, и тюки с дорожным барахлом полетели вниз. Сзади, из-за пологого подъема, прямо на них надвигалось пыльное облако, подобно лавине, вбирая в себя все, что попадалось на пути, дорогу мертвого колеса, без надежды и отчаяния пройденную тремя пропащими душами из Фарианских земель.
Глава 21
На редкость омерзительный сон приснился Саиму. Будто его отрезанная голова парит в облаках, отказывается соблюдать закон всемирного тяготения. Никаких таких законов эта голова отродясь не знала, но инстинктивно соображала, что коль уж волей обстоятельств случилось предмету оказаться в воздухе, рано или поздно он должен упасть. Голова не хотела падать. Саим раздувал щеки, кряхтел и пыхтел, а она, как небесный парус, знай себе, уносилась ввысь. Он не сразу решился открыть глаза. Он до смерти боялся не увидеть своего тела, казалось, ему было бы проще расстаться с головой, но случилось страшное… Одинокую голову может обидеть всякий: приготовить из нее суп, например, или тамаципа. Вот если б осталась хотя бы одна рука с кулаком — тогда совсем другое дело. Тогда Саим сумел бы за нее заступиться. Но теперь, вместо того чтобы почувствовать себя очень плохо, он не чувствовал себя никак и понимал, что закрытые глаза — не лучший способ маскировки. Оглядевшись, он увидел просторное небо — светлый день под серыми облаками, перечеркнутый крестом деревянной мачты, свои бесчувственные ноги, привязанные к рее; площадку из ровного камня, в котором тонула палуба самутийской торговой галеры, свои вытянутые руки, привязанные к скобе, торчащей из палубы. Тело дало о себе знать тупой болью в пояснице. Ноги Саим не чувствовал вообще, словно это не его замшевые ботинки подпирали небеса, а совершенно чужие… Он с трудом поверил, что всего лишь висит вверх ногами. Рядом в той же позе висел Аладон, похоже, спал, и уж точно, ему не снились отвратительные сюжеты, потому что выражение его лица было способно отпугнуть самый ужасный кошмар. С другой стороны, таким же способом располагалась Янца, не проявляя никаких признаков жизни, а возле ее связанных рук, присев на корточки, ковырялось живое существо невысокого роста, худое и полуголое, с высохшей серой кожей и блестящим черепом, на котором шевелился пушок белоснежных волос. Существо ловко манипулировало пальцами, снимая с запястья Янцы бисерную ленту, подаренную Саимом. Сняв, оно уселось на костлявую попу и зашевелило губами, водя по ленте указательным пальцем. Но вдруг неожиданно подняло глаза на Саима и злорадно улыбнулось, обнажив белые, необычно крепкие для старика зубы.
— Вот… — прошептало существо гулко и странно, выдувая из себя звуки, будто разучилось пользоваться голосом и старалось вспомнить, каким образом потаенная суть обретает звуковые формы.
Под подбородком существа висел такой же облачно-белоснежный пушок бороды, а бледные щеки так исхудали, что обтянули не только скулы, но и зубной рельеф от носа до ушей. Все же не это удивило Саима больше всего. Самой диковинной чертой ископаемого папалонского обитателя были его выпученные глаза жидко-голубого цвета, будто выцветшие на солнце, глаза, не характерные для естественной природы планеты, и взгляд… пронизывающий и недоверчивый — точь-в-точь, как у Бароля.
Саим закашлялся, поперхнувшись слюной. «Если это еще один дикий бог, — подумал он, — альбианам утопиться за счастье». Но, судя по ровному свету небес, папалонские твари знать не знали о великом наводнении. Старик, злорадно улыбаясь, растянул бисерную ленту перед глазами Саима.
— Прочти, мальчик. Запомни.
Саим дернулся и помотал головой, не узнав в узоре ни одной буквы. Тогда старик перетащил свою задницу поближе к его голове и, скрючив указательный палец, назидательно процитировал:
— …мы, искавшие гармонию совершенства, нашли свою погибель…
Саим опять закашлялся и не смог вытряхнуть из себя ни слова в ответ, несмотря на то, что продолжал висеть вверх ногами. А старик, бережно сложив ленту на ладони, поднялся, направился прочь и вскоре исчез за высоким камнем.
— Аладон! — закричала Янца.
— Я здесь, — отозвался босианин.
— Что делать?
Аладон напрягся, пытаясь разорвать веревки. Саим наивно предпринял то же самое, но его сил не хватило даже на то, чтобы оживить затекшие мышцы. До сих пор он считал себя главарем экспедиции, и то, что Янца, минуя его ответственную особу, просит об участии босианина, его неприятно удивило.
— Где твой верблюд? — спросил Аладон.
— Не шумите, — вмешался Саим, — надо подумать. — Он еще раз попытался согнуться, но веревка даже не натянулась, зато сухая рея предательски скрипнула.
— Что? — переспросила Янца.
— Где твой вонючий верблюд?
— Нет… Я боюсь.
— Давай быстрее, — рыкнул на нее Аладон, и Саим еще раз испытал неприятное ощущение собственного отсутствия. «Может, они решили, что я умер?» — думал он и только вертел головой в обе стороны. Янца издала звук, который Саим, как истинный вельможа, не то что не слышал — представить себе не мог.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
