Если его сердце свободно и он захочет жениться на Гайде, дочери Али, янинского паши, которую я воспитал, как любящий отец, и которая любила меня, как нежная дочь, то он исполнит не мою последнюю волю, но мое последнее желание.
По настоящему завещанию Гайде является наследницей всего остального моего имущества, которое заключается в землях, государственных бумагах Англии, Австрии и Голландии, а равно в обстановке моих дворцов и домов, и которое, за вычетом этих двадцати миллионов, так же, как и сумм, завещанных моим слугам, равняется приблизительно шестидесяти миллионам».
Когда он дописывал последнюю строку, за его спиной раздался слабый возглас, и он выронил перо.
– Гайде, – сказал он, – ты прочла?
Молодую невольницу разбудил луч рассвета, коснувшийся ее век; она встала и подошла к графу своими неслышными легкими шагами по мягкому ковру.
– Господин мой, – сказала она, с мольбой складывая руки, – почему ты это пишешь в такой час? Почему завещаешь ты мне все свои богатства? Разве ты покидаешь меня?
– Я пускаюсь в дальний путь, друг мой, – сказал Монте-Кристо с выражением бесконечной печали и нежности, – и если бы со мной что-нибудь случилось…
Граф замолк.
– Что тогда?.. – спросила девушка так властно, как никогда не говорила со своим господином.
– Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, что бы со мной ни случилось, – продолжал Монте-Кристо.
Гайде печально улыбнулась и медленно покачала головой.
– Ты думаешь о смерти, господин мой, – сказала она.
– Это спасительная мысль, дитя мое, сказал мудрец.
– Если ты умрешь, – отвечала она, – завещай свои богатства другим, потому что, если ты умрешь… мне никаких богатств не нужно.
И, взяв в руки завещание, она разорвала его и бросила обрывки на пол. После этой вспышки, столь необычайной для невольницы, она без чувств упала на ковер.
Монте-Кристо нагнулся, поднял ее на руки и, глядя на это прекрасное, побледневшее лицо, на сомкнутые длинные ресницы, на недвижимое, беспомощное тело, он впервые подумал, что, быть может, она любит его не только как дочь.
– Быть может, – прошептал он с глубокой печалью, – я еще узнал бы счастье!
Он отнес бесчувственную Гайде в ее комнаты и поручил ее заботам служанок. Вернувшись в свой кабинет, дверь которого он на этот раз быстро запер за собой, он снова написал завещание.
Не успел он кончить, как послышался стук кабриолета, въезжающего во двор. Монте-Кристо подошел к окну и увидел Максимилиана и Эмманюеля.
– Отлично, – сказал он, – я кончил как раз вовремя.
И он запечатал завещание тремя печатями.
Минуту спустя он услышал в гостиной шаги и пошел отпереть дверь.
Вошел Моррель.
Он приехал на двадцать минут раньше назначенного времени.
– Быть может, я приехал немного рано, граф, – сказал он, – но признаюсь вам откровенно, что не мог заснуть ни на минуту, как и мои домашние. Я должен был увидеть вас, вашу спокойную уверенность, чтобы снова стать самим собой.
Монте-Кристо был тронут этой сердечной привязанностью и, вместо того чтобы протянуть Максимилиану руку, заключил его в свои объятия.
– Моррель, – сказал он ему, – сегодня для меня прекрасный день, потому что я почувствовал, что такой человек, как вы, любит меня. Здравствуйте, Эмманюель. Так вы едете со мной, Максимилиан?
– Конечно! Неужели вы могли в этом сомневаться?
– А если я не прав…
– Я видел всю вчерашнюю сцену, я всю ночь вспоминал ваше самообладание, и я сказал себе, что, если только можно верить человеческому лицу, правда на вашей стороне.
– Но ведь Альбер ваш друг.
– Просто знакомый.
– Вы с ним познакомились в тот же день, что со мной?
– Да, это верно; но вы сами видите, если бы вы не сказали об этом сейчас, я бы и не вспомнил.
– Благодарю вас, Моррель.
И граф позвонил.
– Вели отнести это к моему нотариусу, – сказал он тотчас же явившемуся Али. – Это мое завещание, Моррель. После моей смерти вы с ним ознакомитесь.
– После вашей смерти? – воскликнул Моррель. – Что это значит?
– Надо все предусмотреть, мой друг. Но что вы делали вчера вечером, когда мы расстались?
– Я отправился к Тортони и застал там, как и рассчитывал, Бошана и Шато-Рено. Сознаюсь вам, что я их разыскивал.
– Зачем же, раз все уже было условлено?
– Послушайте, граф, дуэль серьезная и неизбежная.
– Разве вы в этом сомневались?
– Нет. Оскорбление было нанесено публично, и все уже говорят о нем.
– Так что же?
– Я надеялся уговорить их выбрать другое оружие, заменить пистолет шпагой. Пуля слепа.
– Вам это удалось? – быстро спросил Монте-Кристо с едва уловимой искрой надежды.
– Нет, потому что всем известно, как вы владеете шпагой.
– Вот как! Кто же меня выдал?
– Учителя фехтования, которых вы превзошли.
– И вы потерпели неудачу?
– Они наотрез отказались.
– Моррель, – сказал граф, – вы когда-нибудь видели, как я стреляю из пистолета?
– Никогда.
– Так посмотрите, время у нас есть.
Монте-Кристо взял пистолеты, которые держал в руках, когда вошла Мерседес, и, приклеив туза треф к доске, он четырьмя выстрелами последовательно пробил три листа и ножку трилистника.
При каждом выстреле Моррель все больше бледнел.
Он рассмотрел пули, которыми Монте-Кристо проделал это чудо, и увидел, что они не больше крупных дробинок.
– Это страшно, – сказал он, – взгляните, Эмманюель!
Затем он повернулся к Монте-Кристо.
– Граф, – сказал он, – ради всего святого, не убивайте Альбера! Ведь у несчастного юноши есть мать!
– Это верно, – сказал Монте-Кристо, – а у меня ее нет.
Эти слова он произнес таким тоном, что Моррель содрогнулся.
– Ведь оскорбленный – вы.
– Разумеется; но что вы этим хотите сказать?
– Это значит, что вы стреляете первый.
– Я стреляю первый?
– Да, я этого добился, или, вернее, потребовал; мы уже достаточно сделали им уступок, и им пришлось согласиться.
– А расстояние?
– Двадцать шагов.
На губах графа мелькнула страшная улыбка.
– Моррель, – сказал он, – не забудьте того, чему сейчас были свидетелем.
– Вот почему, – сказал Моррель, – я только и надеюсь на то, что ваше волнение спасет Альбера.
– Мое волнение? – спросил Монте-Кристо.
– Или ваше великодушие, мой друг; зная, что вы стреляете без промаха, я могу сказать вам то, что было бы смешно говорить другому.
– А именно?
– Попадите ему в руку или еще куда-нибудь, но не убивайте его.
– Слушайте, Моррель, что я вам скажу, – отвечал граф, – вам незачем уговаривать меня пощадить Морсера; Морсер будет пощажен, и даже так, что спокойно отправится со своими друзьями домой, тогда как я…
– Тогда как вы?..
– А это дело другое, меня понесут на носилках.
– Что вы говорите, граф! – вне себя воскликнул Максимилиан.
– Да, дорогой Моррель, Морсер меня убьет.
Моррель смотрел на графа в полном недоумении.
– Что с вами произошло этой ночью, граф?
– То, что произошло с Брутом накануне сражения при Филиппах: я увидел призрак.
– И?..
– И этот призрак сказал мне, что я достаточно жил на этом свете.
Максимилиан и Эмманюель обменялись взглядом; Монте-Кристо вынул часы.
– Едем, – сказал он, – пять минут восьмого, а дуэль назначена ровно в восемь.
Проходя по коридору, Монте-Кристо остановился у одной из дверей, и Максимилиану и Эмманюелю, которые, не желая быть нескромными, прошли немного вперед, показалось, что они слышат рыдание и ответный вздох.
Экипаж был уже подан; Монте-Кристо сел вместе со своими секундантами.
Ровно в восемь они были на условленном месте.
– Вот мы и приехали, – сказал Моррель, высовываясь в окно кареты, – и притом первые.
– Прошу прощения, сударь, – сказал Батистен, сопровождавший своего хозяина, – но мне кажется, что вон там под деревьями стоит экипаж.
Монте-Кристо легко выпрыгнул из кареты и подал руку Эмманюелю и Максимилиану, чтобы помочь им выйти.
