возвращении эмира из той области Бу Исхак, тесть Бу-л-Аббаса[1550], собрал вокруг себя много народа и внезапно появился, чтобы захватить Хорезм. Произошло сильное сражение. Бу Исхаку нанесли поражение и он бежал, а люди его большей частью начали колебаться. Арслан Джазиб наподобие Хаджжаджа[1551] приказывал совершать смертные казни, и таким образом область обуздали, и она успокоилась. После сего править с помощью суда-расправы уже нужды не было, и Арслан Джазиб тоже возвратился обратно. Алтунташ остался там и был честный слуга, умный и рассудительный, как в нескольких местах в сей “Истории” упоминалось о нем и его деяниях. Здесь мне вспомнился один его доблестный поступок, который я не рассказывал, а необходимо было о нем упомянуть.
От Ахмеда, сына Абдассамада, я слышал, он говорил: “Когда эмир Махмуд возвратился из Хорезма, и дела пришли в порядок, султанских всадников[1552] было тысяча человек с предводителями, как-то: Ждлбак и другие, не считая гулямов. Алтунташ мне сказал, что тут, дескать, надобно установить твердое правило, так чтобы было единовластие, и никто бы не осмеливался брать под [свое] покровительство какой-нибудь участок земли, ибо этому войску ежегодно требуются огромные средства[1553] на жалование и значительные подношения султану и вельможам державы. А сей народ воображает, что эта область дана им на съедение, нужно, мол, грабить. Коли пойдет на сей лад, кафтаны станут узки. Я ответил: “Верно иначе и нельзя — ничего не выйдет”. И мы установили твердое правило, и Алтунташ, и я. С каждым днем строгость [к покровителям] становилась больше, и те, что были самые спесивые и неисправимы, в конце концов [все же] постепенно исправились. Однажды я сел верхом, чтобы поехать во дворец. Явился [мой], управляющий и доложил: /680/ “Гулямы собираются выступать и связывают верблюдов-скороходов, а Алтунташ надевает оружие, не знаем, что случилось”. Я очень встревожился, не понимая, какое происшествие вызвало [эту] надобность, и поехал как можно скорей. Когда я прибыл к нему, он стоял и подвязывал пояс. “Что случилось?” — спросил я. — “Еду на бой”, — ответил он. — “Никаких известий о приходе врага, нет”, — возразил я. — “Ты не знаешь, — сказал он, — конюхи Калбака отправились воровать султанское сено. Ежели им это спустить, будет разорение; когда на меня подымается враг в доме, нечего воевать с чужими”. Я его долго ласково уговаривал, чтобы он сел. Явился Калбак, облобызал землю и очень просил прощения, говоря: я-де раскаялся и больше подобного не произойдет. Алтунташ успокоился и пренебрег этим происшествием. Покуда он был жив, он отпустил только одно это наказание из всех: человек должен уметь дело делать”.
Когда он помер в замке Дебуси, возвращаясь из Бухары, как мы уже сообщали в этом сочинении, из Балха послали Харуна, а затем позвали из Нишабура Ахмеда, сына Абдассамада, и он получил должность везира. Сын везира, Абдалджаббар, вернулся из посольства в Гурган, надел на себя халат кедхудая Хорезма и отправился [туда]. По причине того, что его отец был везиром, он стал там тиранствовать и совсем сковал руки Харуну и его людям. Харун затужил, но терпение его приходило к концу. Наустители и подстрекатели взяли его в оборот и приступили к делу. Воспользовавшись гибелью Сати, брата Харуна, в Газне, они представили [так], будто его нарочно столкнули с крыши. Хорасан был осквернен туркменами еще раньше, чем пришли потомки Сельджука, а также и звездочет один говорил Харуну и объявил, что он будет эмиром Хорасана, и вот в голове Харуна зародилась пустая мечта, и он перестал считаться с распоряжениями Абдалджаббара, возражал против его действий и лишал его слова на заседаниях, где решались дела, покуда не дошло до того, что однажды в заседании он закричал на Абдалджаббара и заставил его замолчать, так что тот удалился разгневанный. [Люди] вступились, и заключен был волчий мир.
Абдалджаббар жаловался, но его отец не мог прийти к нему на помощь, потому это эмир Мас'уд ничьих слов о Харуне не слушал и с везиром был плох. Харун стал на такой путь, что ни у кого не хватало смелости что-нибудь написать о его порочном поведении. Начальника почты соблазнили, чтобы он писал донесения по желанию Харуна, и дело его оставалось в тайне, покамест он не обзавелся /681/ двумя тысячами с лишним гулямов, зонтом и черным знаменем и не начал тиранствовать по-султански, а Абдалджаббар остался не у дел. С разных сторон стали прибывать люди и войска Харуна. Послы его зачастили к Али-тегину и другим владетелям, и он начал готовиться к восстанию. Туркмены и потомки Сельджука пошли с ним заодно, потому что еще раньше установился обычай, что они ежегодно от Нура[1554]. Бухарского ходили до Андергаза[1555] и пребывали [там] некоторое время. Дело дошло до того, чтобы устранить Абдалджаббара, но у того были лазутчики около Харуна, и он принял меры к тому, чтобы бежать и спрятаться так, чтобы нельзя было найти. В среду, в первый день месяца раджаба четыреста двадцать пятого года[1556], в полночь, он вышел из дому переодетый с одним верной слугой, так что никто не узнал, и остановился в доме Бу Са'ида Сахли[1557], как заранее с ним сговорился. Бу Са'ид спрятал его под землей в сердабе[1558]. Это сердабе вырыли только в прошлом месяце ради этого дела и никто о нем не знал. На другой день Харуну сообщили, что Абдалджаббар-де вчера ночью бежал. Харун весьма огорчился и послал конных по всем дорогам. Те вернулись обратно, не найдя ни следов, ни вестей. Объявили через глашатаев в городе, что в чьем бы серае его ни нашли, хозяина серая разрубят пополам. Начали искать, но нигде сведений не нашли. Бу Са'ида заподозрили, что он спрятал Абдалджаббара под землей и отобрали у него дом, имение и вещи[1559] и всех, кто был с ним связан, истребили.
Об этом положении эмир Мас'уд получил извещение и очень затужил. Удивительно было то, что он стал упрекать везира, дескать, Хорезм пропал из-за твоего сына; везиру ничего не оставалось, как молчать. Хозяйство и домочадцев его уничтожили, и он не решался, слова сказать. Потом, через некоторое время, сему падишаху стало совсем ясно, что Харун собирается поднять мятеж, ибо прибыли записки с лазутчиками, что Харун отдал должность везира Бу Насру Баргаши в четверг, за два дня до конца месяца ша'бана четыреста двадцать пятого года[1560]. В пятницу, двадцать третьего
