карета, унося его обратно в Петербург.
Я остался один. Ноги вдруг стали ватными, и я опустился на стул. По спине катился холодный пот. Я только что играл с огнем.
Через два дня после царского визита наш странный обоз наконец-то выполз на московский тракт. Впереди — десяток верховых преображенцев под командованием Орлова, их темно-зеленые мундиры почти растворялись в утренней хмари. За ними, скрипя и охая на каждой кочке, тащились две крепкие, обитые железом телеги. В одной, под грудой мешков с овсом и сеном, покоился наш главный аргумент — разобранный макет завода (с некоторыми дополнительными усовершенствованиями). Во второй трясся я сам вместе с Андреем Нартовым. Мы сидели окруженные чертежами, грифельными досками и инструментами. Эта телега стала нашей походной «шарашкой», и я был намерен использовать каждую минуту этого долгого пути с толком.
Дорога на Москву в это время года — это издевательство. Колеса тонули в вязкой, чавкающей грязи, телеги скрипели и стонали, рискуя развалиться. Орлов то и дело останавливал колонну, чтобы солдаты подкладывали бревна под колеса или вытаскивали лошадей из очередной западни. Но для меня и Нартова это медленное, изматывающее продвижение стало настоящим подарком. Оторванные от суеты Игнатовского, от бесконечных административных дел, мы наконец-то могли полностью погрузиться в то, что любили больше всего — в инженерию.
Наша телега превратилась в арену для жарких споров.
— Котел, Андрей, — говорил я, чертя мелом на доске, пристроенной к борту, — это наше самое слабое место. Мы выжали из него все, что можно, но он работает на пределе. Он как бочка с порохом, которая может рвануть в любой момент.
— Так надо его делать прочнее! — отвечал Нартов. — Стенки толще, заклепок больше!
— Нет! — отрезал я. — Это тупик. Мы просто сделаем его тяжелее и дороже, а проблема останется. Нам нужно не прочность увеличивать, а эффективность. Мы греем огромную массу воды, а используем лишь малую толику пара. Весь остальной жар улетает в трубу.
Я стер старый чертеж и набросал новый, схематичный.
— А что, если вместо одной большой бочки с водой мы пустим внутри топки множество тонких медных трубок? — я смотрел на него, пытаясь понять, уловит ли он суть. — Площадь нагрева увеличится в десятки раз! Вода в этих трубках будет закипать почти мгновенно, превращаясь в пар под огромным давлением. Мы получим ту же мощность от котла, который будет втрое меньше и впятеро легче.
Нартов замер. Его мозг, привыкший к массивным, фундаментальным конструкциям, с трудом переваривал эту идею. Множество тонких трубок казались ему чем-то хрупким, ненадежным.
— Да их же прорвет, Петр Алексеич! — возразил он. — Одна даст течь — и весь котел тушить придется.
— А для этого, друг мой, — я усмехнулся и нарисовал рядом с котлом еще одну диковинную штуковину, — мы поставим вот такой клапан. С пружиной и рычагом. Как только давление в котле превысит допустимый предел, пружина сожмется, клапан откроется и выпустит лишний пар. С громким свистом, чтобы все вокруг знали — пора бежать. Это будет наш предохранитель от дурака.
Мы спорили до хрипоты, чертили, считали, снова спорили. Мы прорабатывали конструкцию многотрубного котла, придумывали новые формы поршней, рассчитывали передаточные числа для будущих станков. Эта дорога стала для нас лучшим университетом.
Путешествие было бы почти идиллическим, если бы не постоянное, гнетущее напряжение. Орлов держал своих людей в тонусе. Ночью выставлялись усиленные дозоры, днем разведка уходила далеко вперед. Будто идем по вражеской территории.
Проверка на прочность случилась на пятый день пути, на глухом, затерянном в лесах почтовом стане, где мы остановились, чтобы сменить лошадей. Едва мы успели расположиться, как дорогу нашему отряду преградила группа из полутора десятков всадников. Это были явно не разбойники. Крепкие, хорошо вооруженные мужики в добротных тулупах, они сидели на сытых лошадях с уверенностью людей, которые здесь хозяева.
Их предводитель — мужчина лет сорока с жестким, обветренным лицом и холодными, волчьими глазами — подъехал к Орлову.
— Здорово, служивые, — процедил он, смерив нашего капитана оценивающим взглядом. — Я тут управляющий местного боярина, князя Трубецкого. Порядок блюду. А вы чьи будете? Куда путь держите? И что за груз такой ценный в телегах везете, что охраняете его, как государеву казну?
Он говорил вежливо, правда за каждым его словом чувствовалась угроза. Вопросы были слишком точными, слишком проницательными. Это была разведка боем? Неужели люди Демидова прощупывали нас?
Орлов и бровью не повел.
— Доброго здоровья и тебе, управляющий, — его голос был обманчиво-спокойным. — Мы люди государевы. Едем в Москву по личному указу Его Величества. А что до груза — то секрет государственный. И не твоего ума дело в такие секреты нос совать. Подорожную показать?
Он полез за пазуху, его движение было медленным, ленивым. За его спиной десяток моих преображенцев, не сговариваясь, как один, положили руки на свои фузеи. Они не целились. Просто держали оружие наготове. Этого было достаточно.
Наступила немая дуэль. «Управляющий» смотрел на Орлова, на молчаливых, как истуканы, гвардейцев за его спиной. Он взвешивал шансы. Наскоком нас было не взять. А начинать открытую бойню с государевыми людьми, да еще и с неизвестным исходом, — глупость.
Он криво усмехнулся, поняв, что проиграл этот раунд.
— Да что вы, господа служивые, я ж для порядка интересуюсь, — он натянул на лицо маску радушия. — Время-то нынче неспокойное. Ну, раз государево дело, то счастливого пути.
Он развернул коня и, бросив на нас последний долгий взгляд, ускакал вместе со своей сворой.
Мы молча проводили их взглядом. Никто не проронил ни слова. Нам недвусмысленно дали понять: за нами следят. Нас ждут. Нам объявили войну еще до того, как мы добрались до поля боя. Эта встреча отрезвила.
Еще через неделю пути, на исходе дня, мы поднялись на высокий холм. И там, внизу, раскинулось бескрайнее море деревянных крыш, из которого, как острова, вырастали сотни золотых и синих маковок церквей.
Москва.
Глава 16
После Питера, застроенного под линейку, где все ровно и по-немецки, Москва навалилась всей своей сумбурной массой. Это какой-то живой организм, который веками рос сам по себе, куда глаза глядят. Кривые улочки, где рядом с боярскими палатами, похожими на расписные терема, в землю вросли почерневшие избы. Воздух — густой, с тысячами разнообразных ароматов — густая смесь капусты, печного дыма, конского
