Читаем без скачивания Таймыр. Трилогия - Вадим Денисов

Охотник выстрелил еще, два раза подряд — в грудь, не особо разбираясь в анатомии, и вот тогда зверь медленно сделал два неуверенных шага, заваливаясь на бок. Какая красота, он лег почти у берега, в воде только копыта. Все! Вот он, вожделенный носитель ценного мяса! Коренной обитатель эвенкийской тайги, неведомо как забредший сюда для того, что бы стать спасителем для трех голодных аборигенов Хижины. Радости охотников не было предела, и не столько от азарта охотничьего действа, сколько от мгновенного решения продовольственной проблемы. Особенно, по вполне понятным причинам, радовался Квест: мужчина добыл еду женщине с ребёнком и теперь ему стыдиться нечего — вот он, красавец, у самых ног и ртов. Здоровый, гладкий и упитанный стандартный лось. Бык! Он мертв, лежит в воде, голова на берегу. Можно разделывать.

Всю тяжесть подобной работы Квест понял, когда американский «рэнделл» порезал палец третий раз подряд. Нож словно не хотел выполнять порученную работу, да еще и хозяина отгонял от столь трудоемкой и сложной затеи. Андрей цыкал зубом на когда-то тщательно отполированное лезвие, промывал очередную ранку спиртом из маленького бутылька и клеил коричневый пластырь из походной аптечки. Пластыри уже теснились на пораненном пальце, комары лениво слетались на запах разлитой крови, а Димка осторожничал, недоумевал и нехорошо хмурился.

— Вот дождешься, юсовец проклятый, поменяю я тебя на кухонник, а самого в рюкзак! Лентяй чертов…, неслух, — шептал страдалец, морщась от злого спирта. Внутрь что ли с устатку вкатить?

«Работай, дурачок! Потом вспоминать будешь! В этой туше, у этой Хижины ждут тебя твои последние шансы показать удаль и прыть, — потом попадешь в коллекцию и навсегда ляжешь на полку, такова уж судьба дорогих ножей»… Нож молчал, обиженно уткнувшись острием в тушу, лежащую на берегу ручья. Человек вздыхал и продолжал работать.

У женщины, прошу заметить, разделочные операции получались лучше, ибо работала древняя интуиция заготовщицы. По-настоящему хорошо дело пошло лишь тогда, когда они договорили не особо беречь шкуру, поняв, что все мясо взять все равно не смогут, оно просто не влезет в лодку. А получится ли на следующий день приехать сюда и забрать остатки — большой вопрос… В тундре вкусное долго не валяется. И все же, основное мясо они сняли, забрали голову, ноги и ливер. Порой дело доходило до откровенного хамства, когда Квест вырезал лучшие куски круговыми движениями.

Все, включая Аленку, измазались в крови по ногти на ногах, уже и не стараясь тщательно отмываться, — все едино, дома в баню надо будет идти. Работы было много, и управились они только к темноте.

Все-таки, жизнь не так уж и плоха!

Мясо есть, погода мирная, комары вылезают лишь на солнце, на вечернем холоде — ни одного. Да и днем оставшиеся комарики-одиночки какие-то сонные, ползают по полчаса, пока найдут где укусить. Мошка теряет агрессию, всё чаше стайно зависая над кустами в непонятном танце. Скоро и те и другие окончательно перейдут на растительный корм. Зато в прибрежных кустах было полно мокреца… Еще неизвестно, какое из зол хуже.

Наташе пару раз приходилось зажигать фонарь, тратя драгоценные батарейки, чтобы помочь ему выбраться из ветвей упавшего дерева. Димке безумно нравились эти мгновения, когда во мраке в отраженном свете вдруг вырисовывалось ее лицо, и дважды он без всякой надобности просил ее зажечь фонарь, просто чтобы полюбоваться.

Устье появилось неожиданно, лодку вынесло на большую воду и Квест почувствовал, что «резинка» вошла в основное течение. Крошечные деревца по берегам почти исчезли. Стало чуть светлее, и он понял, что сейчас надо следить внимательно, что бы не проскочить мимо хижины, хотя две возвышенности по обоим берегам Реки трудно было бы не заметить. Но лодка тяжелая, гружёная… Еще полчаса, и они дома. Над головами виднелось ясное сумеречное небо без облаков, а за бортом тихо катилась быстрая вода.

Женщина выпрямилась; он увидел блики неяркого звездного света в ее волосах. Разглядел он и гримасу на лице, когда она попробовала улыбнуться.

— Я из-за этого мяса повернуться не могу, — счастливо пожаловалась она, — левая нога совсем затекла. А на правой Аленка сидит.

— Уже подходим, потерпите, девочки, — ответил Квест, по дурацкой городской привычке взглянув на светящийся в темноте циферблат омеговских часов «Планета Океан». Что на них смотреть-то? Какая тут разница…

Они начали пристальней вглядываться в неровную линию левого берега и уже за следующим поворотом Реки увидели родной холм, рощицу оазиса и черное пятно избы. Скальный выход справа мрачно смотрел на путников с другого, неисследованного берега, как бы недовольный их возвращением к родным уже пенатам.

На позднее время скидки делать не стали. Быстренько замариновали выбранное в специях, накрошили дикого лука, которого всегда по берегам хватает и вскоре намяли на троих большую сковородку без эстетства приготовленных жаренных эскалопов. На завтрак сварили губы. Торжественный ужин проходил во дворе, при свете яркого большого костра и двух керосиновых ламп. Причудливые тени деревьев, безветрие и яркая россыпь звезд… Обжорство диким мясом и неспешные романтические разговоры — сама собой создалась имитация не только литературного стиля, но всей поэтики сказок «Тысячи и одной ночи» — с соблюдением самого духа арабского пиршества на выходе из поста.

Завтра нужно будет заняться сбережением мяса. «Вялильню» — деревянный ящик 1х1х2 метра, обтянутый сеткой — Димка нашел в кустах неподалеку, вполне в кондиции, только сетку чуток поправить надо.

Уже следуя сложившейся в «семье» традиции, любовно намазали губы идолу и положили немного мяса на специальную полочку у основания «садэи». А вот «медведю» ничего не дали…

Рядом с идолом на обрубленном дереве, всё еще стоявшим на корню, красовался крепко прилаженный череп огромного медведя. В первый день Дмитрий принял это за проделки современных охотников, а зря. Охотники такой трофейный череп непременно бы забрали. Но он никогда не интересовался этнографией, как Лапин или Майер и не мог знать старинных эвенкийских обычаев, связанных с захоронением медведя.

В кратком изложении древнейший обряд состоял в следующем.

По окончанию разделки убитого зверя, освобожденную от шкуры голову медведя эвенки хорошим ножом отделяли от туловища у третьего шейного позвонка — именно там. В раскрытую медвежью пасть вставляли оструганный деревянный колышек — распорку, а в ноздри — веточки пихты. Как поясняют они сами, делалось это для того, чтобы медведь «никого не поймал». Мол, колышек ему мешать будет, пасть не закроется — вот и человека он схватить не сможет. Запашистые веточки пихты предназначались для того, чтобы медведь не учуял охотника.

Подготовленную к такому необычному «захоронению» голову необходимо было отнести от места разделки добычи примерно на пятьдесят метров туда, откуда зверь пришел.

Закреплялась голова на пеньке срубленного дерева на высоте около полутора метров. Голова зверя ориентировалась в направлении обратного следа медведя и в этом же направлении, на стоящих друг за другом деревьях рубили затесы на высоте несколько больше человеческого роста — по числу прожитых медведем лет. Говорили: «Так Амака (медведь на языке эвенков) свою тропу видит, по ней уходит, снова живой делается, на эвенков не сердится»…

На праздник продолжался не вечно.

К вечеру тундра как-то замерла, если не вымерла, на реке стихли все звуки, и даже деревья не шелестели листвой, хотя еще с час назад поднялся легкий ветерок. Любой слабый звук случайно упавшей ветки звучал неожиданно громко и тревожно.

Квест напрягся, придвинув к себе поближе ствол карабина, приставленного к столу, с тревогой посмотрел на Наташу. Та сразу все поняла, торопливо похватала со столешницы остатки еды и, цыкнув на дочку, потащила ее за руку в избу…

Когда Квест вошел в дом и запер укрепленную им дверь на прочный засов, Аленка привычно сидела тихо и не заплакала, уже зная, что означают такие моменты.

Человек, живущий в тундре, тайге или любой другой дикой местности, гораздо лучше чувствует постоянное присутствие опасности, чем люди, живущие среди людей, где они постоянно ощущают локоть соседа. В дикой природе отнюдь на абстрактная смерть караулит человека в каждом болотце, в каждом топком ручье или на осыпающемся обрыве, подточенном таявшей вечной мерзлотой. Кто знает, когда вот эта наклонившаяся сухая лиственница упадет на вашу яркую палатку, убивая все, что попадет под него? Смерть караулит человека на озерах, поднимая страшный шторм, на перекатах и отмелях, куда по ошибке вылетает моторная лодка, на водопадах и под скалами. У смерти есть помощники — неутомимые полевые хищники, голодные до остервенения. Зимой смерть буквально прописывается в тундре — холод, пурга, темень полярной ночи и полыньи коварных речек. Смерть летит с арктическим ветром, прячется в морозный туман.