Как объяснял Шульгин, «мы задержались довольно долго в Гатчине, где дожидались генерал-адъютанта Н. И. Иванова, который стоял где-то около Вырицы… Но с Ивановым не удалось видеться. В Луге нас опять задержали, ибо собравшиеся толпы войска и народа просили А. И. Гучкова сказать несколько слов»[2317]. Оставалось больше времени, чтобы осмыслить свою миссию.
Цель ее была не вполне ясна, никакого четкого мандата от Думского комитета, а тем более от советской инстанции (которая была осведомлена о поездке, но предпочитала этого не афишировать) не существовало. «Гучков и Шульгин должны были добиваться отречения, но, очевидно, допускалась возможность и иного исхода в не определившейся еще окончательно обстановке, — приходил к заключению Мельгунов. — До последнего момента перед выездом Гучкова позиция Временного комитета была колеблющаяся, но и в левом секторе далеко еще не ясен был путь, по которому твердо надлежало идти»[2318]. У депутатов не могло быть никакой уверенности в том, что в Пскове их не арестуют.
Неопределенность продолжала царить и в Ставке, где задержка с отправкой из Пскова телеграмм царя с согласием на отречение вызвала настоящую панику. Алексеев нервничал. Все время, пока поезд с депутатами был в пути, штаб Северного фронта буквально бомбардировали телеграммами из Могилева. Рузский свидетельствовал, что «в Ставке теряли терпение и ежеминутно требовали генерала Данилова к аппарату, передавая ему все более тревожные сообщения из Петрограда, требуя доклада о решении, принятом Государем, упрекали Данилова, что он не сообщает, отмалчивается, не держит Ставку в курсе дела. Видимо в Ставке считали, что Государь обязан подчиниться полученной в два часа телеграмме без размышления»[2319].
Клембовский взывал: «Телеграмма 1223 об объявлении Манифеста не приводится в исполнение в ожидании дальнейших указаний после доклада главнокомандующего Северного фронта. Очень прошу ориентировать начальника штаба верховного главнокомандующего, в каком положении находится вопрос. Из вашего штаба сообщили, что литерные поезда стоят в Пскове, и нет никаких распоряжений относительно отправления». Данилов, как мог, успокаивал, уверяя, что «Государь император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским в присутствии меня и генерала Саввича выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принес бы для истинного блага родины». И в ответ на другую телеграмму: «Чтобы не загромождать Ставку противоречивыми сведениями, сообщаю только достоверно выяснившееся, и в этом отношении прошу мне оказать доверие, что ничего важного не пропущу сообщить. По поводу Манифеста не последовало еще указания главнокомандующего, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, и приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском Манифеста. Необходимо лишь подготовиться к скорейшему выпуску его, если потребуется. Вернее думать, что Государь Император проследует из Пскова в Царское Село, но окончательное решение будет принято только после выяснения результатов приезда Гучкова и Шульгина»[2320].
В 19.40 из Могилева в Псков был передан текст Манифеста об отречении в пользу Алексея при регентстве Михаила Александровича[2321]. Есть свидетельства того, что работу над текстом начали еще накануне вечером, то есть еще тогда, когда вопрос об отречении в разговорах с Николаем даже не поднимался, задолго до телеграфного разговора между Родзянко и Рузским и телеграмм от главкомов фронтов и флотов. «Поздно вечером 1/14 марта (! — В. Н.) генерал Рузский прислал телеграмму, что Государь приказал составить проект Манифеста об отречении от престола в пользу наследника с назначением великого князя Михаила Александровича регентом, — писал Лукомский. — …О полученном распоряжении я доложил генералу Алексееву, и он поручил мне, совместно с начальником дипломатической части в Ставке г. Базили, срочно составить проект манифеста. Я вызвал г-на Базили срочно, и мы с ним, вооружившись Сводом Законов Российской империи, приступили к составлению проекта Манифеста. Затем составленный проект был доложен генералу Алексееву и передан по прямому проводу генералу Рузскому»[2322]. Похоже, здесь — чистая правда, кроме начального утверждения о телеграмме Рузского, которой не было, и о приказании царя, которого в тот момент — вечером 1 марта — и быть не могло. А в поручение Алексеева заранее составить тест отречения верится легко.
Подтверждает это и генерал Дубенский, который вечером 3 марта прибудет в Ставку. Там ему поведают, «что Базили, придя в штабную столовую утром 2 марта, рассказывал, что он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении от престола императора Николая II… что медлить было нельзя и советоваться было не с кем, и что ему ночью приходилось несколько раз ходить из своей канцелярии к генералу Алексееву, который и установил окончательный текст манифеста и передал его в Псков…»[2323]. Похоже, Алексеев подготовил Манифест об отречении императора в инициативном порядке. Активным участником процесса был также директор политической канцелярии при Верховном главнокомандующем Николай Базили, этнический грек, который, по утверждению Мультатули, «был членом ложи «Полярная звезда», в которую входил и Керенский»[2324].
Поезд, доставивший Гучкова и Шульгина, подошел к платформе псковского вокзала в 21 час 32 минуты. Встречать их вышли полковник Мордвинов, генерал Дубенский и герцог Лейхтенбергский. «Из ярко освещенного вагона салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы вагона, — записал Дубенский. — По-видимому, это были не солдаты, а, вероятно, рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь «депутатам», так не похожи были даже на молодых солдат»[2325]. В это момент Мордвинов, по его словам, «вошел на заднюю площадку последнего классного вагона, открыл дверь и очутился в обширном темном купе, слабо освещенном лишь мерцавшим огарком свечи. Я с трудом рассмотрел в темноте две стоявших у дальней стены фигуры, догадываясь, кто из них должен быть Гучков, кто Шульгин. Я не знал ни того, ни другого, но почему-то решил, что тот, кто моложе и стройнее, должен быть Шульгин, и, обращаясь к нему, сказал:
— Его Величество вас ожидает и изволит тотчас же принять.
Оба были, видимо, очень подавлены, волновались, руки их дрожали, когда они здоровались со мною, и оба имели не столько усталый, сколько растерянный вид. Они были очень смущены и просили дать им возможность привести себя в порядок после пути, но я им ответил, что это неудобно, и мы сейчас же направились к выходу.
— Что делается в Петрограде? — спросил я их.
Ответил Шульгин. Гучков все время молчал и как в вагоне, так и, идя до императорского поезда, держал голову низко опущенною.
— В Петрограде творится что-то невообразимое, — говорил, волнуясь, Шульгин. — Мы находимся всецело в их руках, и нас, наверно, арестуют, когда мы вернемся»[2326].
Депутаты спустились из вагона. «По выходе из вагонов нам пришлось сделать несколько шагов до императорского поезда, — напишет Шульгин. — Мне кажется, я не волновался. Я дошел до того предела утомления и нервного напряжения одновременно, когда уже ничто, кажется, не может ни удивить, ни показаться невозможным. Мне было только все-таки немного неловко, что я явился к царю в пиджаке, грязный, немытый, четыре дня не бритый, с лицом каторжника, выпущенного из только что сожженных тюрем»[2327]. Гучков утверждал, что хотел сначала повидать (очень хорошо ему известного) «генерала Рузского для того, чтобы немножко ознакомиться с настроением, которое господствовало в Пскове, узнать, какого рода аргументацию следовало успешнее применить, но полковник очень настойчиво передал желание Государя, чтобы я непосредственно прошел к нему»[2328]. Депутаты направились прямиком в императорский поезд, что не на шутку встревожило Рузского, который, как мы знаем, приказал сначала вести их к себе, чтобы провести инструктаж до того, как они встретятся с императором и его свитой.
