Брови Игната приподнялись с искренним сожалением:
— А я думал, что эта штуковина вообще нигде не водится… Вот в девятьсот одиннадцатом году у Новороссийска кита поймали, это я понимаю.
— Осел ты! — разозлился Антон. — Сын осла! Дети твои ослами помрут… Это, понимаешь ты, солнечник пятнобокий! Sevs faber!
Во время этого гневного препирательства я старался рассмотреть редкую добычу.
Солнечник пятнобокий никогда не затеряется среди обыкновенной морской добычи. Ромбическая форма туловища с высоким султаном спинного плавника и черное пятно по бокам. Большие янтарные глаза. Матовый блеск чешуи словно излучает собственное сияние, достаточное для того, чтобы называть его…
Вдруг лодка качнулась. Заскрипели уключины. Всплеснулась вода.
— Вы куда? — крикнул Антон рыбакам.
Звездочет.
— Нельзя… — возбужденно ответил старший рыбак. — Трапезондский ветер идет. Посмотри пожалуйста… совсем нельзя рыбу ловить.
Антон мельком взглянул на быстро надвигающуюся с юга черную тучу и отвернулся к своей добыче. Я осмотрел гладкое беспредельное море, потемневшее, мутное с юга, и почувствовал легкую тошноту. Игнат побледнел.
— Посмотрим, — зловеще пробормотал он. — Разве что рыбаки спасут…
* * *
Трапезондский ветер — это ураган, налетающий вдруг и заставляющий еще долго после себя в солнечный день бесконечно ворчать и плескаться мертвой зыбью проснувшееся море. Трапезондский ветер — это несчастье рыбаков, — никогда не угадаешь, когда он прилетит. Внезапный порывистый ветер уничтожает всякую закономерность в движении волн. Они сталкиваются, мечутся, беснуются.
Тригла-ласточка.
Игнат скорчился на носу. Мы с Антоном вычерпываем воду, сгибаясь под ударами волн. Рыбаки гребут, то ударяя веслами по водяной стене, то срываясь резким движением по воздуху. Баркас должен иметь поступательное движение, иначе — гибель. Драгу, шапки, рыбу, баулы, банки унесло за борт. Волны прыгали как бешеные.
Вдруг ветер утих. Гребни страшных мутно-зеленых волн снизились. Я вздохнул. Антон улыбнулся.
— А солнечник здесь! — указал он на оттопырившуюся у груди куртку.
Игнат высунул голову (он накрывался сетями) и испуганно оглянулся.
— Черпайте воду! — заорал он.
Дракон.
Рыбаки отчаянно гребут. Рулевой кивнул головой.
— Выливай воду. Сейчас ветер силу наберет. Выливай пожалуйста.
Через десять минут примчался ветер, яростно теребя море за пенные макушки волн.
* * *
Поздно вечером мы подъехали к мысу Бурун-Табие. Ураган стих. Черно-бархатное небо улыбнулось сверкающими звездами. Я с Игнатом едва выползли из баркаса — без шапок, мокрые как рыбы. Антон бодро ступил на камни, прижимая за пазухой sevs faber’a.
* * *
— Sevs faber! Солнечник пятнобокий!.. Ах ты, паразит несчастный!
Руки Антона шлепались о бедра, о поясницу и не уставали взлетать в воздух.
— Ирод ты этакий!..
Я скромно молчал. Рыба воняла отвратительно. Чешуя и кожа расползались, когда в нее тыкали пальцем.
— Когда я был на Кольском полуострове, — заявил Игнат, выждав паузу Антоновых стенаний, — я видал, как приготовляют рыбий жир. Прежде всего бочки, солнце, никакой соли и много рыбы.
Антон застонал еще больше:
— Брось трепаться, дура кольская! Тоже еще выискался путешественник! Ты лучше обмозгуй, что наделал этот паразит несчастный.
Антон выразительно ткнул в мою сторону пальцем.
— Я понятия не имею, и Игнат не имеет. А кто рыбу испортил?..
— Ну тебя!
Антон плюнул и быстро вышел из лаборатории. Игнат сокрушенно вздохнул.
Солнечник пятнобокий.
— Будет он теперь плакаться в тряпочку. Как это тебя угораздило?
Я развел руками.
— Ничего не понимаю. Я взял обычный состав: двадцать частей морской воды, двадцать — глицерину и шестьдесят — спирту. Все это я в достаточной дозе впрыснул в рыбу, обмазал ее глицерином и спрятал временно в вате… Кстати, щиповки, — я их за неделю до солнечника препарировал. Сейчас посмотрим… Вот.
Я развернул вату во втором ящике. Маленькие полосато-пятнистые рыбки лежат в вате как живые — блестящие, упругие. Я еще раз развел руками.
— Удивительно!
Игнат равнодушно взглянул на щиповок, поковырял их палкой и пробормотал:
— Стоит со всякой дрянью возиться! Сварил бы уху, и ладно.
Я возмутился:
— Ты, Игнат, не понимаешь. Ты охотник, а мы натуралисты. Ты убиваешь и ешь, а я с Антоном изучаем…
— Изуча-а-аем! — передразнил Игнат. — Мучаете вы, а не изучаете. Антон меня перебил, а то бы узнал ты, как на Кольском полуострове я изучением занимался. Два года потом рыбы в рот не брал.
— А что?
— А то… Треску несоленую в открытых бочках держат на самом солнцепеке. Рыба гниет и жир наверх пускает — чистенький, желтенький… А вокруг вонь… Тьфу!
Рыба воняла отвратительно. Чешуя и кожа расползались, когда в нее тыкали пальцем…
Легкий предвечерний ветер залетел в открытое окно лаборатории, нырнул в ящик с злополучной рыбой и ударил зловоньем в мои ноздри. Великие открытия делаются случайно и по вдохновению. Я подозрительно взглянул на Игната.
— Мне кажется, что ты на прошлой неделе заходил сюда.
Игнат по простодушию не подозревал гениальной мысли, которую я полной чашей почерпнул в своем мозгу.
— Был, — согласился он. — Мы все втроем тогда едва приползли сюда после бурной ловли…
Следствие пошло быстро.
— Мы с Антоном вышли позаботиться о кофе… — продолжал я.
— ?!
— Как только захлопулась за нами дверь, ты взял бутылку с надписью «спирт»…
Игнат покраснел.
— А потом благополучно выпил содержимое, слегка разбавив этой жидкостью, — указал я на бутылку с надписью «Aqua destillata»[20].
Игнат смущенно потупился. Я почувствовал величайший приступ гнева.
— Перелил в глотку весь наличный запас спирта и не потрудился сознаться в преступлении! Ты буквально спрятал «концы в воду», то-есть подлил в опустевшую бутылку из-под спирта дестиллированной воды!..
Игнат молчаливо кивнул головой.
Из великой книги природы.
СЛОНОВЬЯ МУДРОСТЬ.
Слон — животное хорошо изученное. А между тем есть много черт из жизни диких слонов, которые еще неизвестны и могут быть изучены только путем терпеливого настойчивого наблюдения.
Вот, например, что рассказывает про слонов американец Блэк, проведший много лет в Африке, где он ловил для дрессировки разных зверей, употребляя ружье лишь в случае крайней необходимости для самозащиты, но отнюдь не для охоты.
«В продолжение многих часов я шел следом за тремя слонами, поведение которых меня очень заинтересовало. Один из них, очевидно, был болен. Он шел с трудом. Остальные два его поддерживали и заботливо предоставляли ему середину тропы, где было легче итти. Часов около одиннадцати они остановились для отдыха. Больной слон опустился на колени, вяло протянув перед собой хобот. Его товарищи дремали стоя, широко расставив тумбообразные ноги. Я тоже задремал.
Часа через два здоровые слоны начали тихонько расталкивать больного, понуждая его встать. Но тот не делал ни малейшего усилия, чтобы подняться. Они сцепили свои хоботы с его хоботом и, казалось, всячески убеждали его понатужиться. Напрасно. Наконец один из здоровых слонов повернулся и тихо удалился, словно потеряв всякую надежду. Другой остался. Некоторое время он продолжал понукать больного, но все более вяло, все более безнадежно. Затем он отошел на несколько шагов, остановился, словно раздумывая, и вдруг наклонил голову, бросился на лежавшего без движения товарища и со всего размаху вонзил бивни ему в бок.
Что это было? Гнев? Жестокость? — Нет, я убежден, что слон убил товарища из сострадания. Он понял безнадежность его состояния и вероятно хотел избавить его от мучительной смерти в когтях льва…
В другой раз мы наткнулись в лесу на такую картину. Одиннадцать или двенадцать слонов разных возрастов стояли мирной группой вокруг какой-то большой серой массы, лежавшей на земле. Некоторые из них игриво терлись друг о друга боками, другие ласкали один другого хоботом, вообще это была тихая семейная идиллия. Так как ветер дул в нашу сторону, они не сразу почуяли нас. Но вот одна самка стала принюхиваться, насторожила уши и затрубила. Моментально семейка прекратила свои забавы, и все слоны выстроились таким образом, что образовали стену между нами и тем, что лежало на земле.
