Бывают такие люди в жизни, ради которых ты попросишь и бывшего мужа побыть с вашим общим ребенком, и цирк — заехать через неделю, да и в принципе — отодвинешь практически все дела.
Именно поэтому, да, меня почти трясет неутихающей яростью, но тем не менее руками я шевелю и заканчиваю итоговый слой теней на портрете.
Потому что да, я поеду на эту вечеринку, даже с учетом того, что Давида видеть больше не хочу ни на секунду.
Если он рассчитывает, что я приеду на вечеринку уже раскаявшаяся и брошусь ему на шею, умоляя о пощаде и этой чертовой работе — он обойдется.
Не настолько у меня все плохо с заказами, чтобы я так унижалась.
Да, Огудалов, конечно, может разобраться со своими делами без меня. Вот только трахаться мы с ним даже в этом случае не будем.
Потому что я так решила.
Штрих за штрихом ложатся на полотно. Осталось совсем немного.
А на моих губах все шире расползается опасная улыбка.
Увидимся этим вечером, да, мой мальчик.
Разве я откажусь от возможности вынести тебе мозг напоследок?
«Хочешь, я тебя заберу на мамину вечеринку? Твой Аполлон», — мне прилетает после обеда с незнакомого номера.
Все-таки сдался и решил поднапрячь свои «связи»? А что ж так поздно?
«Ни в коем случае не отвлекайтесь от ваших дел, Давид Леонидович», — отвечаю я.
«Аполлон мне больше нравится».
«Так и быть, разрешаю, чтобы твои любовницы так тебя называли».
«Так тебя забрать?»
«Ни в коем случае. Я доберусь сама».
«Мы плохо поговорили утром».
Это я оставляю без ответа. Разговаривать об утреннем разговоре я не желаю.
Это же не сообщение, что он сожалеет, что опустил меня до шлюхи. Это просто констатация факта. Да, поговорили плохо. И никак иначе и быть не могло, он же не хочет меня слышать вообще.
Я готовлюсь к этой вечеринке так, будто она — мое сражение.
И все — платье самого выигрышного для меня винного цвета и маникюр тон в тон к нему, укладка крупными локонами, запах духов, даже белье, которое совершенно точно никто кроме меня сегодня не увидит — все это мое оружие.
Правда с той же укладкой выходит казус — фен отказывается работать с розеткой в моей комнате. У них антипатия. Надо уже вызвать электрика, а мне все еще лень.
Но розетка и зеркало есть в ванной, поэтому я выхожу победителем в этом небольшом конфликте с бытовыми приборами.
Паша, который является в кои-то веки вовремя, глядя на меня, поднимает брови.
— К кому ты, говоришь, едешь на вечеринку? — с подозрением спрашивает бывший муженек, в который раз забывший, что он мне бывший.
— Дорогой, я еду на вечеринку к людям, — беззаботно откликаюсь я.
— Такое ощущение, что едешь ты к мужчине, — ревниво бурчит Паша.
Паша — как Гидрометеоцентр, придерживается принципа «говори, что будет дождь, авось сегодня и угадаешь». И о боже, он в кои-то веки угадал.
Правда, еду я не «к мужчине», а «с расчетом на встречу с ним».
— Мужчины на вечеринке наверняка будут, — я невозмутимо пожимаю плечами, — Алиска накормлена, проверь у неё русский язык, математику я уже проверила. Мама сегодня хотела заехать к Оле, собиралась у неё ночевать. Так что я приеду не поздно, но ты можешь разобрать диван в маминой комнате. Постельное найдешь?
Паша кивает, он, мол, найдет, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы язвительно ему поаплодировать.
В конце концов, он мне сегодня помогает, спасибо ему, что ли.
Хотя лучше, если бы он еще и алименты мне в этом месяце перевел.
Но все сразу не бывает, так ведь?
Не бывает. Никогда.
День Рождения Огудаловой празднуют в её собственном ресторане и если честно — я два с лишним часа трачу только на то, чтобы до него добраться. В принципе, если бы не картина — я бы не стала брать такси сразу от дома. Так-то добраться на метро было бы и дешевле, и быстрее пожалуй.
Но, картина диктует мне условия.
И хорошо, что есть мама, которой можно позвонить и узнать, как она доехала до моей сестры и что у них там вообще происходит, хорошо, что есть Алиска, с которой можно попереписываться о состоянии её уроков.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Хорошо, что можно просто игнорировать прилетающие мне СМС-ки от одного божественного.
Конечно, на юбилей Огудаловой слетается весь столичный бомонд. В этом плане я тут самая скромненькая и неизвестная, и при всем своем самомнении ощущаю себя слегка голым королем на тусовке, где и известные стилисты, и ведущий баритон Московской Оперетты.
— Наденька, а я уже заждалась…
Тамара Львовна Огудалова абсолютно не выглядит как мать юноши, которому вот-вот стукнет тридцатник.
Она — такая благообразная светская леди, что ей и пятидесяти не дашь, не то, что больше. И ей идет абсолютно все, даже пресловутое черное бархатное платье и жемчужное колье. Даже объятия, которые многие современные «львицы» сочли бы слишком теплыми, недостаточно эффектными для красивых фото — вполне вписывались в имидж Огудаловой.
— Картину лучше распаковать и оставить в кабинете, — шепчу я, после того как осыпала любимую благодетельницу всем полагающимся ей совершенно заслуженно ворохом комплиментов и поздравлений.
— Ох, ну, разумеется, передайте Наташе? — Тамара Львовна машет изящной сухой кистью в сторону брюнетки в зеленом платьице, которая суетится вокруг столика с подарками. — Отдыхайте, Наденька, я вас позже найду. Познакомлю с Валохиной, ей очень понравился Портрет Незнакомки, из вашей последней серии. Хочет портрет дочери в похожем стиле.
Значит, Аполлончик не стал жаловаться маме, что я игнорирую его СМС-ки? Не стал требовать мне ничего передать?
Если я верно помню по тексту, он уже где-то здесь, бродит в одном из залов ресторана.
Значит, нужно уже его найти.
И начать мое представление…
18. Синхронное маневрирование
— Привет, ты — Максим, верно?
Если бы это происходило где-нибудь в другом месте, с другими людьми — наверное, это была бы обычная фраза, которую говорит женщина, встретившая неожиданно нового знакомого.
Нет.
Это происходило здесь и сейчас, в двух метрах от Давида Огудалова, и эти проклятые четыре слова произнесла не какая-нибудь левая, неинтересная Давиду фифа.
Фифа была интересная.
Более того, это была его, Давида, фифа.
Та самая, которую он качественно потрепал прошедшей ночью, да и утром тоже. Помрачающая его рассудок настолько, что стоило только натолкнуться на Надю взглядом, воздух в груди будто высосало черной дырой, оставив вместо себя лишь только голод и безумие.
Винный явно был цветом, созданным для Соболевской. На ней смотрелся очень благородно, выгодно выделяя среди разрядявшихся для вечеринки инстаграм-леди. Он будто подчеркивал крепкую, дурящую рассудок, сущность художницы. И вот эту конкретную тряпку, что обращала внимание на Соболевскую слишком многих мужчин и хотелось побыстрее с неё снять, и можно порвать по дороге — чтобы возмущенная таким вандализмом девочка погромче ерепенилась.
И чтобы снова сняла с его спины кожу своими когтями.
Давид отдавал себе отчет, что это по-прежнему лютое помешательство, но сделать с этим он ничего не мог. Разве что сходить к психиатру, но было ощущение, что и там его послушают и покрутят пальцем у виска. Мол, ну вы же понимаете, что с вами происходит. И понимаете, что в вашем случае медицина бессильна.
Давид понимал.
Понимал, почему с таким трудом отрывался от неё утром, даже при том, что был смертельно зол выдвинутыми Соболевской условиями.
Понимал, и почему весь день тянулся, как будто был резинкой от старых трусов.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Почему не выдержал, написал ей, а после как шестнадцатилетний придурок ждал от неё каждого ответного сообщения. И в какой-то момент не дождался, и это были несколько часов форменной пытки. Потому что знал, она не ответит — а все равно ждал.
Понимал он, и почему хотел её забрать, увидеть, хоть на пару часов пораньше до неё добраться, а Надя отказалась. Хорошо, что она это сделала, потому что согласись она — и Давид не удержался бы и на день рождения мамы точно бы опоздал. По объективным причинам.
