— Где ты так долго пропадал? — спросили его «Россияне», которые совершенно случайно оказались в том же месте и в той же ситуации.
— Да, знаете, встретил знакомого, разговорились, ну и в Сочи махнули. А бидончик я в подвале спрятал. Как сегодня прилетел — сразу туда. Смотрю, бидончик на месте. Ну, думаю, надо ребятам пивка купить — заждались, поди.
Да, «Россияне» были замечательным коллективом. А вот рок-клубовская элита в лице всё той же Тани Ивановой и компании поднимала вялое мятое знамя социального рока, под которое и норовила заманить Жору с друзьями. Эту-то элиту и имел в виду Цой. Наши же песни отличались остроантисоциальной направленностью, и поэтому они наверняка проигрывали в глазах клубменов и клубвуменов. Так они сильно любили тогда социальную сатиру и критику режима, что если таковая отсутствовала в песне, то песня автоматически переводилась из разряда «рок» в разряд «эстрада» (см. «Аквариум», «Зоопарк», позже — «Странные Игры», «Кино»). В общем, чтобы иметь хоть какие-то гарантии нормального существования в клубе первого созыва, нужно было обязательно писать песни протеста. Я даже собирался одно время написать цикл песен под названием «Песни про Тесто» и попробовать их залитовать, в пику революционерам, но как-то руки не дошли.
— Может, и Гребенщиков замолвит словечко, — сказал я.
— Да, возможно. «Мои друзья» ему нравятся.
— А как насчёт названия? — спросил Олег.
— Да, это очень важно, — оживился Витька, — нужно что-нибудь броское, чтобы сразу заинтересовало. Нужно здесь не ошибиться.
— Только давайте без помпезности этой, — сказал я, — а то уже достало — подтексты всякие, глубокие смыслы… Гигантомания какая-то. И в то же время, нужно, чтобы название цепляло. Такое название, как «Аквариум», нам не подойдёт — очень уж неброское. Гребенщиков — фигура сам по себе, он может играть и под таким именем, а мы пока…
— Да, пока — никто, — сказал Цой. — Давайте подумаем, вспомним разные группы — может быть по типу старых битников что-нибудь придумаем. Давайте так, начнём с того, что решим: одно слово будет, или несколько?
— Мне кажется, нужно одно, — сказал Олег.
— Мне кажется, несколько, — сказал я. — Вообще-то я считаю, что лучшее название советской группы, которое я слышал в своей жизни, это «Фрикционные автоколебания как фактор износа трамвайных рельс». Была такая джаз-роковая команда в семидесятые.
— Ну, это слишком круто, — засмеялся Витька. — Давай попроще.
— Вот, вспоминай, — я стал перебирать любимые названия. — Из двух слов: «Роллинг Стоунз», «Джефферсон Эйрплэйн», «Джетро Талл», «Кинг Кримзон»…
— Давай по-русски, — сказал Витька.
— Давай — «Говорящие Головы», «Секс-Пистолеты», «Третий Мир», «Благородный Мертвец», «Герман и Отшельники»…
— Вот-вот, что-то такое.
— «Элвис Костелло и Аттракционы»… — продолжал я.
— «Гарин и Гиперболоиды», — сказал Витька. — По-моему, это то, что нужно.
— «Гарин и Гиперболоиды», — Олег засмеялся. — Да, весело. Крутое название.
— Смотри-ка, да. Крутое и энергичное. Как бы и битническое и нововолновое, — поддержал я.
— Ну что, нравится вам?
— Круто, круто, Витя. Давайте на этом остановимся, — решил Олег.
— Я согласен.
— Я тоже, — сказал Витька. — Вообще-то можно ещё подумать, потом. Но пока мне нравится.
— Отлично! «Гарин и Гиперболоиды». Поздравляю, товарищ Гарин, — я пожал Витьке руку. — От лица всего коллектива, поздравляю с началом творческой деятельности.
— Давайте поиграем теперь, — сказал новоиспечённый руководитель. — Нужно аранжировки делать.
— Есть, товарищ Гарин!
— А мне что делать? — спросил Олег.
— А ты пока так, постучи на чем-нибудь. Здесь ведь не нужно никаких барабанных сложностей. Ориентируйся на школу Ринго Старра, — посоветовал Витька. — Мы играем простой биг-бит.
— Сделаем, — сказал Олег и стал ладонями выбивать ритм на консервных банках.
Репетиция немедленно началась и продолжалась с перерывами на купание и выпивку все оставшиеся у нас полторы крымские недели. Каждый вечер мы давали концерт для непривередливых селян, что очень помогало оттачивать и чистить все песни — селяне орали, пили, болтались мимо нас взад-вперёд, что отвлекало от игры, но помогло нам научиться сосредоточиваться на музыке и уходить с головой в жёсткий ритм биг-бита.
Юг нам быстро надоел. Мы, как и всякие молодые люди, были ещё достаточно глупы для того, чтобы не скучать в одиночестве, и нам постоянно были нужны какие-то внешние раздражители, приток информации извне. Тем более, что у новой группы, которая родилась под горячем крымским солнцем и уже покорила сердца южан из Морского, были теперь грандиозные планы относительно завоевания Севера. Нам не терпелось вернуться в Ленинград и начать концертировать, ходить на собрания в рок-клуб — это сейчас они кажутся смешными и глупыми, а тогда всё это было чрезвычайно интересно, репетировать, покупать инструменты и аппаратуру, слушать новые пластинки. Хотелось удивить всех близких друзей новой группой, — в общем, тянуло домой.
Ленинградское небо, как ни странно, на этот раз не казалось нам серым и мрачным, хотя солнца не было и в помине. Мы были бодры и готовы к активным действиям, и мрачный серый город был для нас ареной, был одновременно и нашим зрителем, и инструментом, на котором мы собирались играть. Отсюда шли к нам темы новых песен — из этих дворов, квартир, подъездов, отсюда мы брали звуки нашей музыки — и нежные, и грубые, и назойливые, и печальные, и смешные, и ещё непонятно какие. Мы ничего специально не выдумывали — город был открыт нам весь, со всеми его прорехами и карманами, и мы с наслаждением обшаривали его, забирая всё то, что было нужно для музыки «Гарина и Гиперболоидов».
Репетировали мы на двух акустических гитарах и бонгах попеременно — у Олега, у меня, у Витьки — это зависело от того, есть ли дома родители или нет. Мы плотно трудились весь остаток лета и сделали программу минут на сорок, которую уже можно было кому-то показывать и при этом не стыдиться. Некоторые песни аранжировал Витька, некоторые — я, некоторые — все втроём, как, например, «Песня для Б.Г. (Осень)». Витька написал «Бездельника № 2» — просто переделал старого «Идиота» и придумал там классное гитарное соло, которое я никогда ни изменял и играл всегда в оригинальном варианте.
Нет меня дома и целыми днямиЗанят бездельем, играю словами,Каждое утро снова жить знаю-начинаюИ ни чёрта ни в чём не понимаю.Я, лишь начинается новый день,Хожу — отбрасываю теньС лицом нахала.Наступит вечер, я опятьОтправлюсь спать, чтоб завтра встатьИ всё сначала…Ноги уносят мои руки и туловище.И голова отправляется следом.Словно с похмелья шагаю по улицам я,Мозг переполнен сумбуром и бредом.Все говорят, что надо кем-то мне становиться,А я хотел бы остаться собой.Мне стало трудно теперь просто разозлитьсяИ я иду, поглощённый толпой.Я, лишь начнётся новый день,Хожу, отбрасывая теньС лицом нахала.Наступит вечер, чтоб завтра встатьИ всё сначала.
Нам ужасно нравилось то, что мы делали, когда мы начинали играть втроём, то нам действительно казалось, что мы — лучшая группа Ленинграда. Говорят, что артист всегда должен быть недоволен своей работой, если это, конечно, настоящий артист. Видимо, мы были ненастоящими, потому что нам как раз очень нравилась наша музыка, и чем больше мы «торчали» от собственной игры, тем лучше всё получалось. Олег, как более или менее профессиональный певец, помогал Витьке справляться с довольно сложными вокальными партиями и подпевал ему вторым голосом. Гитарные партии были строго расписаны, вернее, придуманы — до записи мелодии на ноты мы ещё не дошли — и шлифовались каждый день. Мы всерьёз готовились к тяжёлому испытанию — прослушиванию в рок-клубе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
