отступал в таком блестящем порядке, гордым и не теряющим мужества, что значило для нас приобретение какого-то поля битвы?»
Всю прошедшую ночь и утро император, пытаясь уверить себя в победе, требовал уточнить количество русских пленных. Их оказалось менее восьмисот. Отступившая русская армия увела с собой около тысячи пленных французов. Обычно после наполеоновских побед количество пленных превышало число убитых и раненых. Теперь победы не было, и Бонапарт видел это своими глазами.
На бородинском поле окружению императора приходилось передвигаться прямо по трупам. Чей-то конь наступил на раненого, и тот страшно закричал. Наполеон вышел из себя и разразился грязными ругательствами. Облегчив свою душу сквернословием, он приказал оторопевшей свите позаботиться о раненом. Кто-то, желая его успокоить, заметил, что это всего-навсего лишь русский. Наполеон возбужденно возразил: «После победы нет неприятелей – остаются лишь люди!» Адъютанты императора разбрелись вокруг, пытаясь оказать помощь бесчисленным раненым, чьи крики и стоны раздавались со всех сторон.
Больше всего раненых находили на дне оврагов, куда они сползлись накануне, спасаясь от огня и конских копыт. Других с трудом извлекали из куч мертвецов, в задубевшей от крови одежде. Страшное впечатление производили русские трехгранные штыки, изогнутые в телах людей и лошадей. Возле укреплений, на Багратионовых флешах и редуте Раевского, земля была взрыта артиллерийскими снарядами и перемешана с разорванными частями человеческих тел.
«Трудно представить себе что-нибудь ужаснее внутренних частей главного редута, – вспоминал Цезарь Ложье. – Кажется, что целые взводы были разом скошены на своей позиции и покрыты землей, взрытой бесчисленными ядрами. Тут же лежат канониры, изрубленные кирасирами около своих орудий; погибшая тут почти целиком дивизия Лихачева, кажется, и мертвая охраняет свой редут».
Наполеон приказал переворачивать трупы офицеров, чтобы определить, чем они убиты. Почти все тела были изранены картечью. Перед редутом император увидел чуть более полусотни своих солдат с четырьмя офицерами, стоявших в боевом порядке. Император, удивленный тем, что эта часть оставалась здесь, когда все другие уже давно ушли, спросил седого офицера, командовавшего ею, зачем они здесь.
– Мне приказано здесь оставаться, – ответил он.
– Присоединяйтесь к вашему полку, – сказал ему Наполеон.
– Он здесь, – устало ответил офицер, указывая на валы и рвы редута.
Наполеон, не понимая, чего он хочет этим сказать, повторил:
– Я спрашиваю, где ваш полк?! Присоединитесь к нему!
– Он здесь, – ответил офицер, снова указывая туда же, как бы раздосадованный тем, что император не понимает его.
Молодой офицер, стоявший рядом, тогда объяснил императору, что их полк, которому удалось взять редут только после второй атаки, почти полностью, вместе со своим полковником, был уничтожен контратаковавшими русским и теперь лежит вокруг редута, на укреплениях редута и внутри редута.
Но более всего свиту французского императора поразил один тяжелораненый, превращенный разорвавшимся ядром в обрубок. У него сохранилось лишь туловище и одна рука, но он был как будто даже весел и только жаловался на боль в недостающих частях тела. «Это часто встречается у калек и служит как бы новым доказательством того, что душа есть нечто цельное и что лишь ей одной свойственны чувства, а никак не телу, которое не может ни чувствовать, ни думать…» – глубокомысленно рассудил граф де Сегюр, придворный дипломат.
Французов поражало мужество и спокойствие русских раненых. Искалеченные люди выправляли перебитые ноги, подвязывая к ним ветки деревьев, и, опираясь на костыли из таких же ломаных веток, добирались до ближайших деревень. «Может быть, будучи далеко от своих, – вспоминает тот же граф де Сегюр, – они не рассчитывали на наше сострадание, но достоверно то, что они тверже переносили боль, чем французы, не потому что были мужественнее французов, а потому что русские вообще менее чувствительны телом и душой, что вызывается низким уровнем цивилизации, а также суровым климатом, закаляющим их организм».
Рассуждения об уровне цивилизации пусть останутся на совести французского графа, пытавшегося таким образом оправдать свой страх перед страной, которую он явился завоевывать.
Удивление французов, находившихся на поле боя, вызвал русский солдат, совсем еще юноша, который, лежа среди трупов, вдруг поднял голову, протер глаза, как будто со сна, медленно поднялся, изумленно оглянулся вокруг и медленно пошел в сторону ближайшего леса. Французские солдаты, морально и физически обессиленные вчерашней битвой, не пытались даже остановить своего противника и ограничились рассуждениями на тему – спал ли этот русский, страшно измотанный битвой, или был контужен в сражении и пролежал всю ночь без сознания.
По полю среди трупов бродили также и мародеры, шарившие по карманам убитых в поисках денег и иных ценностей. Об этом вспоминал французский военный врач Генрих Роос, из свиты маршала Мюрата: «Мы построились против дороги и леса, куда накануне вечером отступили русские. Это было то самое место, где артиллерия действовала так ужасно, что трупы лежали прямо рядами. Тем временем солдаты ходили и обшаривали мертвых. Их недовольство найденным вызывало в нас смех, до того забавно было выражение их лиц, когда они находили медные монеты…»
Солдаты смеются среди трупов. Ничего удивительного – они вдруг поняли, что выжили в этой страшной битве. Как вспоминал участник сражения Ложье: «Они смотрят друг на друга, как будто изумляясь, что еще живы. Незнакомые начинают разговаривать, каждому хочется рассказать, что с ним случилось за этот день».
…Не задерживаясь на том страшном месте, французская армия двинулась вслед отступавшей русской армии, на Москву. Оставив позади Бородинское поле с десятками тысяч убитых и тысячами забытых и брошенных раненых.
Русский полковник Лейб-гвардии Финляндского полка из прибалтийских немцев фон Менгден раненым попал в плен к французам уже после занятия ими Москвы. Вместе с другими пленными его гнали в Смоленск через Бородинское поле. Спустя 18 дней после сражения трупы убирали только волки, лакомившиеся человеческим мясом. Оставшиеся к тому времени в живых раненые питались сухарями, которые они отыскивали в ранцах убитых. В деревне Горки полковник увидел трех раненых русских солдат, которые сидели рядом, прислонившись к стене чудом уцелевшей избы. Двое уже умерли, третий еще жил. Над полем битвы стоял непереносимый смрад разлагавшейся человеческой плоти.
Прошло чуть более месяца, и, оставив сожженную Москву, вынужденная отступать по старой смоленской дороге французская армия вновь вернулась на Бородинское поле.
«Миновав Колочь, – вспоминал де Сегюр, – все угрюмо продвигались вперед, как вдруг многие из нас, подняв глаза, закричали. Перед нами расстилалась утоптанная, опустошенная, разоренная почва; все деревья были срублены на несколько футов от земли; далее – виднелись холмы со сбитыми верхушками, – самый высокий из них казался самым изуродованным. Мы находились словно на погасшем и разбросанном вулкане. Земля вокруг нас была покрыта обломками касок,
