– Ведите себя спокойней, или я добавлю! Черт возьми, вы совсем сошли с ума! Еще мгновение, и от вас одни угольки остались бы! Дура! Окаянная дура! Неужели в вашей безмозглой голове нет ничего, кроме ветра, эгоизма и тупости?
Внезапно ослабев, как спущенная лучником тетива, Марианна слушала извергаемый на нее Язоном поток оскорблений с таким восхищением, словно это была райская музыка. Ее не интересовало, каким чудом он оказался здесь, каким образом он вырвал ее из огня, когда она совсем недавно видела, что он ушел. Единственным, имевшим для нее значение, было его присутствие. Его гнев являлся доказательством интереса к ней, и, чтобы он оставался так, на коленях, Марианна готова была до конца ночи выслушивать оскорбления. Даже боль в зажатых запястьях казалась радостью.
Со вздохом удовлетворения, не обращая внимания на свои раны, она снова легла на траву и от всего сердца улыбнулась темному силуэту своего друга.
– Язон! – прошептала она. – Вы здесь… вы вернулись.
Он резко отпустил ее и замолчал, в каком-то отупении глядя на распростершееся перед ним грациозное тело, едва прикрытое остатками платья, среди которых выступали кровоточащие раны. Отбросил назад слипшиеся волосы, стараясь усмирить смешанный с гневом страх, охвативший его, когда в неистово несущейся к огню женщине он узнал Марианну. И теперь она смотрела на него громадными, блестящими от слез глазами, она смотрела на него улыбаясь, словно мучительные ожоги не терзали ее тело, словно она не чувствовала их… Но и он сам не ощущал ожогов от огня, который он потушил своим телом, охваченный радостью, что пришел вовремя. Никогда еще он не испытывал такой неимоверной усталости. Будто эти последние минуты исчерпали всю его энергию…
Марианна же была в полном восторге. Окружавший их неистовый мир совершенно исчез для нее. Остался только этот человек, без слов смотревший на нее, тяжело дыша, ибо сердце его слишком сильно стучало в груди. Ей захотелось прикоснуться к нему, обрести в его силе слишком долго ожидаемое убежище, и она протянула руки, чтобы привлечь его к себе. Но эта попытка завершилась криком агонии. Острая боль разорвала ее внутренности.
Язон мгновенно вскочил и недоумевающе смотрел, как Марианна корчится у его ног.
– Что… что с вами? Вы ранены?
– Не знаю… у меня болит… У меня… О!..
Он снова склонился к ней, желая поддержать голову, но продолжительный стон вырвался из обескровленных губ, тогда как тело выгнулось дугой в приступе новой боли. Когда эта боль утихла, посеревшая Марианна дышала, как загнанное животное. Она бросила на Язона, почти такого же бледного, как она, потрясенный взгляд. Что-то теплое потекло у нее по ногам, и молнией мелькнула мысль о происходящем.
– Мой… мой ребенок! – простонала она. – Я… теряю его!..
– Как?.. Вы… беременны?
Она утверждающе опустила веки, экономя силы, ибо новая боль рождалась в ее чреве.
– В самом деле! Вы же замужем! А где ваш князь, светлейшее сиятельство?
Как мог он насмехаться над нею, видя ее страдания? Она изо всех сил вцепилась в его руку, чтобы легче бороться с болью, затем простонала:
– Я не знаю! Очень далеко! В Италии… Сжальтесь… позовите кого-нибудь на помощь! Ребенок… Император… я хотела бы…
Остальное потерялось в крике. Язон витиевато выругался, вскочил и побежал к группе людей, оцепенело глядевших на заканчивающееся уничтожение зала и галереи. За умирающим пламенем теперь стали видны почерневшие стены посольства, пустые глазницы окон и солдаты вперемешку со слугами, старавшиеся потушить перекинувшийся на здание огонь. Заметив Наполеона, Язон поспешил к нему. Ведь Марианна говорила об Императоре в то же время, что и о ребенке.
Немного позже переживавшая очередную волну страданий Марианна увидела склонившиеся к ней лица Наполеона и Язона. Она услышала напряженный голос Императора.
– Черт побери! У нее выкидыш! – выбранился он. – Скорей! Носилки! Надо унести ее отсюда! И найдите Корвисара! Он должен быть около раненых. Эй, ребята! Сюда!..
Марианна не слышала дальше, не видела, к кому он обращался. Ей показалось, что Язон уходит, и она приподнялась, чтобы позвать его. Рука Наполеона осторожно заставила ее снова лечь, затем, быстро сняв сюртук, он скатал его и подложил под голову молодой женщине.
– Осторожно, caris sima mia!.. Не шевелись! Сейчас придут, помогут, позаботятся о тебе! Главное, не бойся!.. Я здесь!
Он нашел ее влажную руку и пожал. Марианна подняла к нему полные признательности глаза. Может быть, он еще любил ее немного? Значит, она не осталась совершенно одинокой в мире с разбитым сердцем и истерзанным телом. Эта крепкая, теплая рука была такой доброй и успокаивающей… Забыв, что она хотела умереть, Марианна схватилась за нее, как заблудившийся ребенок, как она могла бы схватиться за руку отца… с той только, может быть, разницей, что блестящий офицер Генерального штаба вряд ли смог бы проявить такую ласку, даже нежность, к своей погибающей дочери.
Охваченная новым приливом страдания, она все-таки ощутила, что ее осторожно подняли и с возможной быстротой понесли через разоренный парк, где ночной ветер разносил горячий пепел. Когда боль отпустила, она глазами поискала Язона, прошептала его имя. Рука Императора, не оставлявшего ее, крепче сжала ее руку. Он нагнулся к ней.
– Я отпустил его к жене. Раз я здесь, он не нужен тебе… Ведь он только твой друг.
Друг!.. Слово, которое она от чистого сердца произносила всего лишь накануне, потрясло ее. Друг… и ничего больше, а может быть, еще меньше, если эта Пилар воспротивится их дружбе! Однако только что она поверила в его возвращение! Но нет! Все было кончено! Язон вернулся к своей жене, и больше не на что надеяться, кроме, пожалуй, смерти, которая сейчас не смогла взять ее к себе. Постепенно кровь уходила из ее израненного тела. Вместе с нею уйдет и жизнь…
Она судорожно вздохнула и погрузилась в пучину беспамятства.
Глава IV
Шоколад господина Карема
Барон Корвисар опустил рукава рубашки, тщательно прикрепил гофрированные манжеты, надел поданный Фортюнэ Гамелен синий сюртук, затем, быстро взглянув в зеркало, чтобы убедиться, что его красивые седые волосы в полном порядке, поспешил вернуться к кровати Марианны. Некоторое время он всматривался в истощенное лицо молодой женщины, затем перевел взгляд на ее руки, казавшиеся на белизне покрывала хрупкими изделиями из слоновой кости.
– Вот вы и вне опасности, юная дама! – сказал он наконец. – Теперь надо восстанавливать силы, побольше есть, начинать вставать… Вы спасены, но мне не нравится ваше настроение! Его надо менять!
– Поверьте, что я этим глубоко опечалена, дорогой доктор, и что я очень хотела бы доставить вам удовольствие. Вы ухаживали за мною с таким терпением и преданностью! Но мне ничего не хочется… особенно… есть! Я чувствую себя такой усталой…
