Короли и другие лидеры поверили предателями, покинули места, которые недавно захватили, пролив много пота и крови и потеряв многих товарищей. Они перевели свои войска на противоположную сторону города.
Там они оказались вдали от воды, лишенными изобилия свежих фруктов и почти без припасов. Тогда они поняли, но слишком поздно, что были коварно обмануты.
Запасы продовольствия в лагере быстро подошли к концу. Когда люди отправлялись в поход, их убедили, что город будет взят быстро, поэтому они принесли с собой продовольствия только на несколько дней. В первую очередь это касалось пилигримов, но их нельзя за это винить, потому что они не знали страну. Их тоже убедили, что город будет скоро взят, вероятнее всего, в первой же атаке, а пока гигантская армия прокормится фруктами, которые можно взять просто так, даже если другого питания не будет.
Полные сомнений, люди стали думать, что делать дальше. Вернуться в то место, откуда они ушли, было очень трудно, даже невозможно. Ведь, когда наши люди ушли, враги увидели, что случилось именно то, чего они хотели. Они пришли в те места, где были наши лагеря, и забаррикадировали дороги, по которым наши люди раньше пришли. Они навалили там огромные валуны и поваленные деревья и выслали к завалам своих лучших лучников, сделав подступы неприступными. В то же время атака города с того места, где теперь располагался лагерь, могла затянуться, чего нельзя было допустить из-за отсутствия еды.
Лидеры пилигримов стали держать совет. Видя страдания доверенных им людей и понимая, что продвижение вперед невозможно, они решили вернуться, откровенно презирая предателей.
Таким образом, собравшаяся команда королей и князей, о какой мы никогда раньше не слыхивали, за грехи наши была вынуждена вернуться, покрыв себя позором, поскольку миссия не была выполнена. Они вернулись в королевство тем же маршрутом, которым пришли. С этого времени, пока они оставались на Востоке, они относились к нашим князьям с подозрением. Имея для этого все основания, они отвергали все их коварные планы, и с тех пор лидеры крестоносцев разочаровались в своей службе королевству. Даже вернувшись на свои земли, они постоянно помнили неудачи, которые потерпели, и считали наших князей низкими людьми. Более того, их неудачи также побудили других, кто не был там, больше не рассчитывать на защиту королевства, и с того самого времени отправляющихся в паломничество стало меньше и они уже не отличались особам рвением. Даже сегодня пилигримы опасаются попасть в ловушку и стараются как можно скорее вернуться домой.
Фиаско в Дамаске вызвало большую озлобленность, как отметил Вильгельм Тирский, и крестоносцев, которые подозревали предательство, и жителей Запада. После ухода из Дамаска великий союз угрожающе зашатался. Император Конрад немедленно отправился домой через Константинополь, король Людовик еще некоторое время оставался в Палестине, но и он летом 1149 года покинул Святую землю, больше не предприняв никаких военных действий. Отношение Запада ко Второму крестовому походу и к тем, кто сыграл в нем видную роль, было враждебным и подозрительным. Анонимный хронист из Вюрцбурга описал отношение западных современников следующим образом.
Враждебный взгляд на Второй крестовый поход
Господь попустил западной церкви за грехи ее быть повергнутой в уныние. Появились некие псевдопророки, сыны Велиала и свидетели антихриста, которые совратили христиан пустыми словами. Они заставили самых разных людей тщеславными проповедями выступить против сарацин, чтобы освободить Иерусалим. Проповеди этих людей оказались настолько убедительными, что обитатели почти каждого города и селения единодушно согласились отправиться навстречу смерти. Не только простые люди, но также короли, герцоги, маркизы и прочие влиятельные в этом мире люди верили, что тем самым они демонстрируют свою преданность Богу. Епископы, архиепископы, аббаты и другие священники и прелаты церкви объединились в этой ошибке и сломя голову бросились навстречу гибели тел и душ. <…> Намерения разных людей были различными. Одни стремились к переменам, хотели узнать нечто новое об иных землях. Других гнала вперед нищета. Эти люди шли для борьбы не только с врагами Святого креста, но даже с его друзьями, если появится такая возможность, чтобы облегчить свое положение. Были и такие, кто бежал от долгов или со службы своим господам, и даже ожидавшие наказания за совершенные постыдные дела. Такие люди делали вид, что крайне набожны, и принимали крест, чтобы избавиться от других несчастий. Лишь немногие не преклоняли своих колен перед Ваалом и были ведомы святой и благородной целью. Такие люди, воодушевленные любовью Всемогущего, стремились честно сражаться и даже пролить кровь за Святейшего.
Одним из немногочисленных лидеров крестоносцев в Западной Европе, не впавших в уныние из-за неудачи Второго крестового похода, был святой Бернар из Клерво, против которого было направлено столько обвинений в неудачах. Вскоре после того, как о неудаче похода стало известно на Западе, святой Бернар написал дерзкую апологию , защищая роль, которую он сыграл в организации экспедиции.
Апология Святого Бернара Второму крестовому походу
[152]
Я помню, святейший отец Евгений, мои обещания [153] , данные вам уже давно, и наконец оправдываюсь. Задержка, знай я, что она происходит из-за нерадивости или неуважения, заставила бы меня устыдиться. Однако это не так. Как вы знаете, наступили лихие времена, которые могут положить конец не только моим исследованиям, но и всей моей жизни, потому что Господь, рассерженный нашими грехами, решил судить мир прежде времени [154] по правде, совершит суд над народами по правоте [155] , забыв о милосердии. Он не пощадил ни своего народа, ни своего имени. Для чего язычникам говорить: «Где же Бог их?» [156] И я не удивляюсь, ибо сыны церкви, те, кто зовется «христианином», были унижены в пустыне и погибли или от меча, или от голода.
Мы говорили: «Мир, мир», – а мира нет [157] . Мы обещали хорошие вещи, и вот ужасы [158] . Действительно, может показаться, что мы поступали опрометчиво в этом деле [159] или легкомысленно [160] . Но «я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух» [161] . Ибо я действовал по вашему приказу, вернее, по приказу Господа нашего, переданному через вас. <…> Суды Господни – истина [162] . Кто этого не знает? Суд, однако, «есть бездна» [163] , и более того, мне не представляется неуместным называть святым того, кто этим не возмущен [164] .
Как тогда человеческая поспешность отваживается упрекать то, что едва ли в силах понять? Давайте запишем несколько суждений свыше, которые «от века» [165] , ибо в них, возможно, будет найдено утешение. <…> Я говорю о деле, которое известно всем, но которое сейчас, похоже, никто не осознает. Таково сердце человеческое: что мы знаем, когда это не нужно, оказывается забытым, когда требуется.
Когда Моисей собирался вести народ из земли Египетской, он обещал им лучшую землю. Иначе пошел бы за ним этот народ, знавший только земные вещи? Он вывел их из Египта, но не привел на обещанную землю. Грустный и неожиданный исход не может быть вменен в вину лидеру, поскольку тот делал все по велению Бога, «при Господнем содействии и подкреплении слова последующими знамениями» [166] . Но вы можете сказать, что они были народом жестоковыйным [167] , вечно сопротивлявшимся Господу и Моисею, его слуге. Очень хорошо, они были бунтарями и неверующими, но как насчет других, наших людей? [168] Спросите их. Почему это должно быть моей задачей – говорить о том, что они сделали? Одно я скажу: как они могли достичь успеха, если всегда на ходу оглядывались назад? Было ли время на всем протяжении их путешествия, когда они в своих сердцах не возвращались в Египет? Но если евреи «исчезли, погибли от ужасов» [169] , стоит ли удивляться, что сделавшие то же самое разделили их судьбу? Кто-нибудь станет утверждать, что судьба первых была вопреки Божьему промыслу? То же самое можно отнести и к судьбе вторых. <…>
Все это я сказал в апологии, чтобы вы могли получить от меня нечто, посредством чего можете оправдать и себя, и меня если не в глазах тех, кто судит только по результатам, то, по крайней мере, в своих собственных глазах. Истинная и окончательная апология для любого человека есть свидетельство его собственной совести. Что касается меня, для меня очень мало значит, как судят обо мне [170] те, которые зло называют добром и добро злом, тьму почитают светом и свет тьмою [171] .
Если одно или другое должно быть сделано, я предпочту, чтобы люди роптали против нас, но не против Бога. Мне будет хорошо, если он соблаговолит использовать меня в качестве своего щита. <…> Я не откажусь от бесчестья, если слава Господа нашего не пострадает.
