на рюкзак.
По-моему, она опасно переигрывала. Террористы вполне могли ее пристрелить, как обузу. Я пошел на помощь.
– Где болит? – спросил я по-русски, опускаясь перед ней на снег. – Коленка?.. Идти сможешь? Надо идти, Илонна! Ту муст геен, понимаешь меня?
И сдавливал пальцами ее ногу, будто сквозь брючину проверял, цела ли кость и не растянуты ли связки.
Бэл и Тенгиз лапшу заглотили и не поморщились.
– Глубокая трещина? – поинтересовался Бэл.
– Метров десять, – не моргнув глазом, ответил я.
– Странно, что вообще жива осталась. Будешь ей помогать, понял? Можешь переложить ее вещи себе.
Удружил, сука! Мэд, к счастью, не воспользовалась ситуацией и сказала:
– Не надо. Я способна нести рюкзак сама.
– Вольному – воля, – ответил Бэл, когда я перевел ему слова немки. – Но идти будем быстро.
Опираясь на мое плечо, Мэд встала, вялыми движениями отряхнула с пуховика снег. Я снял рукавицы и помог ей надеть рюкзак. Незаметным движением девушка поймала мои пальцы и крепко сжала их, словно хотела поблагодарить и напомнить, что мы теперь союзники.
– Вперед, потомки тевтонского ордена! – крикнул Тенгиз и подергал за веревку, словно впереди него стоял не Гельмут, а конь. Это, конечно, было совпадением, но вслед за его словами до нас донесся раскатистый гул, словно горы начала бомбить гроза.
Тенгиз затих, подняв палец вверх.
– Это что еще такое? – спросил он. – Неужели мое эхо?
– Это сошла лавина, – сказал я, застегивая на поясе опорный ремень рюкзака. – Из-за того, что ты орешь, как бегемот.
– Кончай пургу гнать! – не поверил Тенгиз.
– Ну-ну, – зловещим голосом предупредил я. – Ты в этом еще убедишься.
– Хочешь сказать, что от моего голоса может сойти лавина?
– Да, от голоса, от крика, свиста. И, тем более, от автоматного выстрела. Это я тебе гарантирую.
– Бэл! – негромко позвал Тенгиз, криво усмехаясь. – Ты слышишь, куда он клонит? Из автомата, говорит, палить нельзя, иначе лавиной накроет.
Я пожал плечами, мол, мне добавить нечего, и с дураком разговора не получится.
– Правильно говорит, – ответил Бэл и, неожиданно сдернув автомат с плеча, дал короткую очередь вверх. Глушков вздрогнул и зачем-то присел, словно опасался, что лавина может снести ему голову. Шипящее эхо волнами покатилось по контрфорсу, заметалось в кулуарах и растаяло всреди голубого хаоса ледопада.
– Ну!! – выждав минуту, закричал Тенгиз. – Где твоя шизданутая лавина? А? Лапшу вешаешь, пентюх! Пошел вперед, пока я тебя вместо лавины вниз не спустил.
Они напомнили о том, кто есть ху. Контраргументов я не нашел.
* * *
Во второй половине дня мы начали подъем по гребню и снова вышли на рубеж четырех тысяч. Бэл уступил мне место во главе связки, и я, щадя Глушкова, старался идти как можно медленее, и все-таки к вечеру неприметному герою стало совсем худо. Мы встали на привал в плотной тени, которую бросал на склон пирамидальный пик. Здесь было холодно и ветренно.
– Ты можешь идти дальше? – спрашивал я Глушкова, растирая ему щеки и массируя шею.
– Да… Наверное… – с трудом отвечал он, едва разлепляя болезненно порозовевшие губы и пытаясь оттолкнуть мои руки. Его пальцы были ледяными, как сосульки, зрачки "плавали", и мне никак не удавалось поймать его взгляд.
– Подыхает? – спросил Бэл.
– У него началась горная болезнь, – ответил я, поднимаясь на ноги.
– Это что еще за болезнь? – спросил Тенгиз, подойдя к нам. – Сифилис знаю, триппер тоже…
А ведь он слишком грубо притворятеся идиотом, подумал я, взглянув на непроницаемо черные очки Тенгиза.
Глушков засыпал сидя. Я принялся его тормошить.
– Эй, парень! Не спи!
– Козленочком станешь, Глушкович! – добавил Тенгиз и снова ко мне: – Врежь ему по зубам, чего ты с ним церемонишься?
– Единственный, кому бы я с удовольствием врезал по зубам, – ответил я, – это ты.
Тенгиз, словно перископ из подводной лодки, выдвинул шею из воротника пуховика.
– Бэл, он опять хамит! – пожаловался он.
Бэл, не обратив внимания на своего компаньона, сказал мне:
– Ты понимаешь, что мы его бросим здесь, если он не сможет идти?
– Понимаю, – ответил я.
– Тогда его жизнь остается на твоей совести.
Мы стояли вокруг Глушкова. Некоторое время молча смотрели на сидящего на снегу жалкого человечка и прислушивались к тонкому вою ветра.
– Я хочу сказать! – вдруг с необычной эмоциональностью для своей нордической натуры произнес Гельмут и шагнул к Глушкову. – Я есть немец, я был фашист. Да, это правда, но я не боюсь это сказать. Время идет, река меняется. Я думал, что все ушло в прошлое. Но теперь вы делаете, как фашисты! Вы хотите кинуть здесь человека, но он не виноват, что он есть человек и устал…
А Гельмут, оказывается, любит витийствовать и говорить с пафосом. Президент торговой фирмы "Нордвальд", а выступает, как политработник с полувековым стажем.
Немец тем временем опустился на снег рядом с Глушковым, словно объявлял вместе с неприметным героем сидячую забастовку. Мэд незаметно для всех бегала пальчиками по моей спине, но я не мог понять, что означали эти сигналы.
– Вы правы, Гельмут, – сказал я. – Оставить здесь человека – это омерзительно…
Мэд двинула меня кулаком под лопатку. Кажется, я сказал что-то не то.
– Фашисты не оставляли раненых, – снова сказал Гельмут, но уже более бесцветным и спокойным голосом. – Когда человек умирает один в горах – это много больше страшно, чем ад. Фашисты делали быструю смерть, и это есть гуманизм…
У меня мурашки пошли по коже. На что этот старый вояка намекал? Неужели предлагал пристрелить Глушкова? Бред какой-то! Немец не слишком хорошо владел русским, он попросту мог неточно выразиться.
– Ты о чем, батяня? – склонил голову Тенгиз. – Что-то я не въезжаю… Ну-ка, переводчик, растолкуй! – обратился он ко мне.
– Он говорит, – вольно пересказал я, – что никто из нас не пойдет дальше, если вы оставите Глушкова здесь.
– Да? – недоверчиво уточнил Тенгиз. – А мне показалось, что немчура имел ввиду другое.
– Тебе показалось, – подтвердил я, но это подтверждение лишь распалило любопытство Тенгиза.
– Нет, постой-постой, – отстраняя меня, произнес он, присаживаясь рядом с Гельмутом. – Какую ты там мысль о гуманизме изрек, Ницше? Раненных лучше пристрелить, а не оставить?
– Отвяжись от него, – усталым голосом сказал Бэл.
– Пусть объяснит! – все не мог успокоиться Тенгиз. – Мне просто очень интересно, как этот холеный представитель цивилизованного мира понимает гуманизм.
– Мы должны идти, – повторил Бэл. – Если опоздаем, сам понимаешь, ждать нас никто не станет.
– Плевать, – махнул рукой Тенгиз. – Доберемся до базы сами.
– Ой ли? – с сомнением покачал головой Бэл и, заметив, что я, Мэд и Гельмут внимательно прислушиваемся к разговору, прервал сам себя: – Ну все! Хватит болтать. Всем встать, пристегнуться
