Если к пятнадцати годам он еще не обзавелся собственной машиной, то кто-то из его друзей уж наверняка обзавелся – кто-то из друзей постарше или у кого родители слишком беспечны или слишком недавно разбогатели и еще не понимают, что такое машина. На машине можно уехать в центр, на другой конец города, с глаз долой – и все это за четверть часа. Словом, юный Томми обзавелся машиной, тут-то и начинается веселье. Ну что плохого в том, что Томми пригласил Марджори в кино? Между прочим, мама Марджори и мама Томми дружат чуть не с колыбели. Да и вообще, так оно принято – другие детишки поступают точно так же. Словом, Томми и Марджори, со всеобщего согласия, пускаются в вольное странствие по летней ночи.
Скорее всего, у Томми и Марджори и до поцелуя-то не дойдет. Он рассказывает ей, как однажды «подцепил одну цыпку» и покатал ее на машине, его несказанная дерзость производит на Марджори сильнейшее впечатление. Иногда между ними возникает легкое возбуждение, слабый трепет. Обычно – не всегда, но обычно – этим дело и заканчивается.
Томми исполняется шестнадцать. Теперь по вечерам его дома не застать – то он в кино, то на танцах, то на посиделках на крылечке у какой-нибудь барышни. У родителей складывается впечатление, что в его жизни постоянно что-то происходит, что-то совершенно безобидное, точно то же, что происходит и с другими мальчиками. Родителей Томми волнует другое – то, чего с ним не происходит. В детстве он был умненьким мальчиком, теперь же, поскольку заниматься ему по вечерам некогда, отметки в местной частной школе он неизменно получает посредственные. Разумеется, выход из этого положения есть – отправить его в школу-интернат. На лицах родителей расцветает улыбка облегчения. Школа-интернат – это то, что нужно. Переложить ответственность на чужие плечи – что уж может быть проще. Но тут выясняется, что большинство школ-интернатов, те, что построже и поразборчивее, взяли докучную привычку забирать к себе мальчиков младше пятнадцати, а от тех, что постарше, воротить нос. В итоге Томми отправляют в задрипанный, зато не слишком привередливый интернат где-нибудь в штате Нью-Йорк или Нью-Джерси.
Проходит год. Популярный ученик Томми сдает школьные выпускные экзамены. Экзамены – просто какой-то фарс, и, поскольку подготовка к ним так и не сумела вызвать у Томми ни проблеска интереса, выдержать ему удается, скажем, один из пяти. Он рад, что вернулся домой на лето. Машина снова в его распоряжении, и вместе со сверстниками он начинает мотаться по всевозможным местным клубам. Его страшно забавляет невыносимо приятный контраст со всеми ребяческими строгостями, царящими в интернате. И когда настает осень, он убеждает отца отправить его в одно из забавных заведений, которые пооткрывались по всему восточному побережью: в подготовительную школу.
Как известно, в подготовительной школе отсутствуют и строгая дисциплина школы-интерната, и сдерживающая сила, каковая заключается в давлении общественного мнения большого университета. Теоретически, самый тот факт, что никакой футбольной команды тут нет, способствует тому, чтобы молодой человек сосредоточился на зубрежке. В итоге у молодого человека появляется время заняться тем, что ему нравится. Учителя здесь умнее, чем в маленькой школе-интернате, да и платят им лучше. Как выясняется, они умны до такой степени и объясняют все настолько доходчиво, что Томми окончательно излечивается от способности доходить хоть до чего-либо своим умом. Примечательно, что, хотя ученикам подготовительных школ, как правило, удается поступить в университет, немногие из них удерживаются там после первой зимней сессии.
Тем временем отсутствие спортивных занятий в школьной программе заставляет Томми тратить жизненные силы в других направлениях. Он курит без перебоя и экспериментирует с алкоголем. Некоторым его соученикам уже двадцать – двадцать один год. Они туповаты и обделены воображением – в противном случае они давно бы уже сдали вступительные экзамены, – поэтому за вдохновением и развлечениями они устремляются в Нью-Йорк. Вслед за ними устремляется и Томми. У многих его товарищей есть свои автомобили – их родители сумели сообразить, что в противном случае их замучает скука.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Почти все мы, американцы, – нувориши, и число миллионеров, имеющих четкое представление о том, как выглядит современное образование, пренебрежимо мало. При этом они четко представляют себе: чтобы не отставать от «других ребят», сыновьям их требуются умопомрачительные суммы. Современный англичанин учится в Итоне и Оксфорде, которые остались почти такими же, какими были во дни его отца. Выпускник Гарварда 1870 года неплохо представлял себе, чем в 1900 году занимается в Гарварде его сын. А вот мистер Томас-старший из Сан-Франциско знает про школу, где учится его отпрыск, только одно: закончив ее, Томми, скорее всего, сможет поступить в колледж.
Томми уже восемнадцать. Он стильно одевается и прекрасно танцует, он зовет по именам трех хористок из «Безумств Зигфелда»[88]. К упомянутой стороне жизни он относится куда серьезнее, чем любой студент колледжа, – над ним не нависают, грозя пальцем, общества старшекурсников и клубы для представителей высшего класса. Вся его жизнь – это один бесконечный уик-энд.
Вернувшись домой на очередные летние каникулы, Томми возобновляет клубную жизнь, но теперь уже с некоторым высокомерием. Родной городок, расположенный, как на грех, на Среднем Западе, отныне наводит на него тоску. Он продолжает со смехотворным томлением читать киножурналы, наивно полагая, что неплохо было бы сходить на кинопробу. Газеты сообщают ему, что молодое поколение развращено фильмами и исковеркано джазом; у него зарождается смутное подозрение, что газеты, возможно, не врут. Он обнаруживает, что существует всего два места, где его друзья, похоже, делаются лучше, а не хуже: конкурс на поедание пирогов и зал игровых автоматов. Плюс ко всей этой чепухе в мысли ему проникает утверждение, что современный молодой человек куда менее галантен, чем его старший брат, представитель предыдущего поколения. Кстати, это сущая правда, несмотря на всю раскованность и светскость Томми. Причина этому, до определенной степени, – современные танцы, причем не новомодные танцевальные па (что бы там ни полагали наши местные савонаролы), а система «отбивания» партнерш, которая напрочь отбила у непривлекательных девушек вкус к жизни.
В былые времена два-три танца всегда принадлежали девушкам с лишним весом или Бенам Тёрпинам в женском облике[89] – потому что отец Томми и отец упомянутой барышни лучшие друзья. Никакого радостного предвкушения это и раньше не вызывало, однако теперь, если Томми рискнет пригласить такую барышню, танцевать ему с ней до тех пор, пока музыканты не запакуют свои сэндпейперы[90] и не отправятся по домам.
Галантности Томми так и не обучился. Он не верит ни в какие условности, кроме своих собственных. Если сообщить ему, что его манеры или его танцевальные навыки отдают «плебейством» и позаимствованы из низов, он рассмеется в ответ – и будет совершенно прав. Он знает, что, если ему захочется испытать запрет на «танцы вплотную» или на определенные па, он может отправиться в дешевый танцзал, в парковый павильон или в кабаре в захолустном городишке, где вышибалы и женщины-полицейские строго следят за соблюдением приличий и не дают посетителям опуститься до «плебейства».
Ему уже девятнадцать. К этому моменту он умудрился сдать почти все вступительные экзамены в университет. Впрочем, желания учиться в университете у Томми поубавилось – его уж всяко недостаточно, чтобы сподвигнуть хоть на какие-то умственные усилия. Возможно, пока Томми учился в подготовительной школе, разразилась война, и хаос, захлестнувший в итоге университеты, убедил его в том, что отказаться от высшего образования, бросить учебу в середине семестра или запутать свои учебные дела до полного безобразия – это самое обычное дело. Кроме того, он считает, что уже испытал на себе все, что может предложить человеку университет, – кроме разве что учебной программы. Словом, в двадцать лет он возвращается домой, иногда – после буйного семестра в Принстоне или Нью-Хейвене[91], заручившись по ходу дела всеми привилегиями аристократа, но не взяв на себя ни единой аристократической обязанности. Перед нами стопроцентный паразит – светский, но бескультурный, «порывистый», но беззлобный. Зато никакого женоподобия в нем нет и в помине. Он здоров, хорош собой, весьма празден и решительно ни на что не годен.
