Читаем без скачивания Литературная рабыня: будни и праздники - Наталия Соколовская

Она попала на последний автобус до Мардакерта и успокоилась: теперь ее ни за что не догонят. Теперь она свободна. От Мардакерта еще несколько часов на другом автобусе, а там – Баку. Она это знает. Об этом соседки разговаривали, когда одна из них ездила на свадьбу дальней родственницы.

А вдруг окажется, что все это ей прислышалось, и нет никакого Мардакерта, и никакого Баку, и вообще ничего ниже этих гор, а потом предгорий – нет? Пустота, обрыв, настоящий край света. Айдан зажмурилась. Ее скудных сведений об окружающем мире не хватало, чтобы представить себе, куда она едет и что ее ожидает.

Денег на дорогу должно было хватить, ведь почти ничего из того, что подарили ей на свадьбу, она не потратила. А если надо будет, продаст ковер. В автобусе ковер она от себя отвязала и поставила, придерживая коленями и рукой. А в другой руке она сжимала полотняную сумку, где лежали несколько лепешек, сушеная алыча, метрика – единственный имевшийся у нее документ – и, главное, вырезка из прошлогодней газеты, одной из тех, которые с недельным опозданием достигали их горного селенья и которыми потом Юсиф растапливал железную печку. На маленьком клочке пожелтевшей бумаги, вырезанном старыми портняжными ножницами свекрови, сообщалось о наборе студентов в музыкальное училище при консерватории и ниже, совсем маленькими буквами, был указан адрес.

Хорошо, что воскресенье и можно будет выспаться. Ежусь от озноба. Если засидишься до четырех-пяти часов, всегда бывает холодно. Неужели так поздно? Или рано? Ведь только что было двенадцать. Время ночью, когда бодрствуешь, идет совсем иначе, чем днем. Наверное, те часы, которые человек привык спать, он воспринимает так, как во сне. То есть очень-очень быстро. Очень быстрое внутреннее движение. Оно забирает много энергии. Вот поэтому и озноб.

Под одеялом немного отогреваюсь и думаю про Айдан. Лежу и представляю себе, как вышла она во двор, постояла немного, всматриваясь через открытую дверь в черное нутро сарая, туда, где в глубине Юсиф клацает затвором ружья, как потом перевела она взгляд на невесть откуда набежавшие низкие тучи: зимой в горах погода меняется по нескольку раз на дню, вот Айдан смотрела и прикидывала, не застигнет ли ее на перевале снегопад. А про медведя, который бродит где-то поблизости, она и вовсе старалась не думать…

Она легко вздохнула, свернула за угол дома, пригибаясь, чтобы не увидала в окно свекровь, быстро прошла вдоль стены туда, где лежал ковер и полотняная сумка, подхватила их, сумку перекинула через плечо, а ковер прижала обеими руками к животу и, пробежав напрямик через занесенный первым тонким снежком огород, ринулась по каменистой тропинке вниз, к дороге.

Я представляю себе, как шла она быстро, не оборачиваясь, и остановилась, только когда селенье мужа скрылось за выступом горы. Она положила ковер на снег и долго терла занемевшие руки, а потом привязала ковер к спине, да так неудачно – намокшей от снега стороной. Это даже сквозь стеганую куртку чувствовалось. Но поправлять не стала, а почти бегом кинулась вниз по узкой, на ширину арбы, дороге, идущей серпантином вдоль ущелья.

Наверное, от страха Айдан начала напевать, сначала про себя, а потом, потихонечку, вслух. Голос ее не умер, он просто свернулся в кокон, и теперь, потянув за кончик шелковой нити, Айдан стала потихоньку разматывать его, и он оказался таким же прочным и живым, как шелковая нить.

И еще я представила себе, как доехала она до Мардакерта, как просидела всю ночь в зале ожидания, прижимая к себе ковер и боясь случайно заснуть, и как ехала потом в большом автобусе, каких отродясь в своих краях не видела, а видела только на фотографиях в газетах, и как смотрела в окно на жизнь, о существовании которой день назад и понятия не имела, и все удивлялась, какое здесь все другое, и люди одеты еще по-летнему, тогда как у них, в горах, уже совсем холодно.

Представила я себе, как, оказавшись в огромном столичном городе, Айдан боялась выйти из здания автовокзала, и все стояла, прикрывая лицо платком, потому что кругом было много чужих мужчин, и смотрела через запыленное окно на улицу, по которой ходило несчетное количество людей и ездили невиданные машины…

Может, так и простояла бы она до самой ночи, если бы какая-то пожилая женщина не подошла к ней и не спросила: «Деточка, заблудилась ты, что ли?»

Айдан смотрела на женщину поверх платка покрасневшими от слез и бессонной ночи глазами и молчала. Женщина повторила свой вопрос по-русски. Но на этом языке Айдан знала всего несколько слов и фраз, запомнившихся со школы. Тихонько всхлипывая, Айдан достала из сумки газетную вырезку. Прочитав, женщина с изумлением воззрилась на маленькую худенькую девушку, почти девочку: совсем дикая, а главное, немая – и в консерваторию?

– Так вечер уже. Все закрыто.

Слезы опять полились из глаз Айдан. Она стояла, прижав к груди ковер, и тихонько вместе с ним раскачивалась.

– Тебе есть где переночевать? – спросила женщина.

Айдан кивнула и показала головой в сторону зала ожидания.

– Все ясно. Пойдем. Сегодня переночуешь у меня, а там видно будет.

Женщина помогла Айдан пристроить на спину ковер, взяла ее за руку и вывела на улицу. Она даже не заметила, что первые несколько мгновений глаза у Айдан были закрыты от страха.

– Как тебя зовут?

Айдан попыталась ответить, но от волнения у нее ничего, кроме сильнейшего заикания, не получилось. Тогда она остановилась и достала из сумки выцветшую и вытертую на сгибах метрику. Женщина удивленно вскинула брови и рассмеялась, прочитав имя:

– Ну, надо же! А я – Айгюль, «лунный цветок». Будем считать, что мы – землячки.

В лифт Айдан отказалась входить наотрез. В туалете долго изучала строение сливного бачка. В ванной крутила ручку душа и смеялась, глядя на дождик, идущий из дырочек. Потом, умытая, накормленная, в чистом халате, который выдала ей Айгюль, она сидела на полу перед телевизором, поминутно всплескивала руками, что-то мурлыкала себе под нос и совершенно не слышала, о чем говорила Айгюль с соседкой, тоже немолодой женщиной по имени Леночка. Впрочем, если б и слышала, то ничего не поняла бы: они говорили по-русски.

– Представляешь, проводила я своих гостей, собираюсь ехать домой, вдруг вижу, стоит у окна, я даже не поняла со спины кто – не то девочка, не то старушка, одета не лучше какой-нибудь нищенки с Кубинки, лицо платком закрыто до глаз, в ковер вцепилась и смотрит на улицу. Минут десять я за ней наблюдала, потом подошла. Она вроде в консерваторию приехала поступать. Это немая-то…

– А послушай, вроде и не немая. Напевает что-то. И какая красавица… Глаза в пол-лица, а волосы…

– Похоже, сбежала она от родителей или от мужа…

– Да что ты, Гуля, какого мужа? Она девочка совсем.

– Не такая и девочка, по метрике ей семнадцать почти.

И они опять принялись смотреть на Айдан, которая, словно статуэтка, сидела на полу по-турецки и не сводила глаз с телевизора.

– А что, пусть пока у меня живет. Элька с мужем в России, работа у них, вряд ли они сюда вернутся. Пусть живет. Полный шкаф Элькиных вещей остался. Не модные уже, конечно, но ты же видела, в чем она приехала… Замуж я больше не собираюсь. Сама знаешь: как сбежал мой подлец Ильяс с той инспекторшей, так мне больше никого и не надо, перегорело все… А ковер… – перескакивая с мысли на мысль, рассуждала вслух Айгюль… – Леночка, знаешь, что это за ковер? Такие в начале века в Гяндже ткали. У нас в музее похожие висят… Откуда он у нее, интересно…

Ночью Айдан не сомкнула глаз. Ей было душно, она впервые спала в каменном доме. Да еще мешал звук проезжающих внизу машин.

Утром Айгюль дала ей одно из платьев своей дочери, тут же, на Айдан, восхищенно озирающей себя со всех сторон в зеркале, ушила его в боках и сказала, что в музыкальное училище они пойдут вместе. Ковер, стоявший в прихожей, Айдан, несмотря на протесты хозяйки, взяла с собой и всю дорогу несла его, прижав к животу, словно заслоняясь им от окружающего мира.

Директриса училища, красивая полная дама, пригласила их в кабинет. Айгюль вкратце рассказала о вчерашнем знакомстве с Айдан и старой газетной вырезке. Теперь настала очередь Айдан.

Она стояла посреди кабинета, сжимая в объятиях ковер. Она сжимала его так, что у нее побелели костяшки пальцев, и молчала. Пауза явно затянулась. Директриса ждала, теряя терпение. Тогда Айдан собрала все силы, которые у нее были, зажмурилась, вдохнула полной грудью и почувствовала, как внутри у нее что-то взорвалось…

Она пела без слов свою любимую мелодию, одну из тех, которые слышала по маленькому транзисторному приемнику, стоявшему среди всякого хлама на полке в Юсифовом сарае, где она проводила почти все летние вечера и ночи. Она сотни раз повторяла про себя эти прекрасные, до исступленных слез доводящие звуки, и оттого, что мелодия долго оставалась внутри Айдан, впитывая все ее страдания и надежды, и ни разу не выплеснулась наружу, она словно обрела новую силу и новые краски.