как принято в мусульманских домах – кабинкой, в которой есть как туалетная дырка, так и кран с холодной водой и трёхфутовым резиновым шлангом. Такая экзотическая система ввергла его в состояние духовной тошноты. На заданиях подобного типа он был готов испытывать чувство ужаса и оторванности от мира – но не просто же от вида сантехники! Он лёг на кровать, отдышался, дал напряжению выпариться из крови. Окна в узенькой комнатушке находились слишком высоко, чтобы выглянуть на улицу. Казалось, в здешнем воздухе нет кислорода, а полон он лишь детским визгом и шумом уличной жизни. Сэндс взял фотоаппарат, спустился по лестнице наружу и сел на каменную скамеечку на площади, подставив туфли под щётку чистильщика. Мальчишка – на вид не старше семи-восьми лет – трудился в поте лица, верхнюю губу усеяли бисером крупные капли, и выразительно постучал щёткой по ящику, чтобы дать знать клиенту, что надо бы переменить ногу. Сэндс щёлкнул аппаратом. Мальчуган сохранил хладнокровие и притворился, будто ничего не заметил. Что ж, пожалуй, этого хватит, оно его успокоит, это ребячье лицо. Он щедро заплатил, вошёл в церковь – никаких стен, только массивный купол над рядами скамей – и стал ждать субботней вечерней литургии. Подтянулось ещё немного людей. Спустились сумерки. На улице над площадью запорхали летучие мыши. Латынь утихомирила его душевную бурю. Во время проповеди моложавый священник говорил по-висайски, но Шкип уловил много знакомой английской терминологии: «одержимость бесом»… «изгнание демонов»… «падшие ангелы»… «духовное обследование»… «психологическое обследование»… Когда молящиеся поднялись для причастия, он предоставил их самим себе и шагнул обратно в этот катастрофически чуждый город.
Останавливая каждого прохожего, пока среди них не попался один, говорящий по-английски, он узнал про ресторан в западном стиле и вскоре уже сидел в «Ла-Пастерии» – итальянском заведении, которое, похоже, часть своего меню добывало из консервных банок, но также подавали там салат из свежих овощей и антипасто с редиской, сельдереем только что с грядки и даже оливками. Белые скатерти, свечи в бутылках из-под «кьянти» и патефон, на котором персонал крутил семидесятивосьмиоборотные пластинки с джазовыми мелодиями.
Деревянные ставни были нараспашку, и внутрь залетал вечерний горный бриз – настолько прохладный, насколько это было вообще возможно на данной широте. Неподалёку от одного окна в одиночестве сидела женщина – явно англичанка или американка, молодая, но уже какая-то потускневшая, сухая, вроде библиотечной старой девы или незамужней сестры пастора. Впрочем, когда бы его взгляд ни упал на неё во время еды, она не отводила глаз, а смотрела в ответ с необъяснимой откровенностью.
Как только официант убрал её посуду, незнакомка встала и подошла прямо к столику Шкипа. Принесла свою чашку кофе и поставила её рядом с его чашкой.
– Мы весь вечер глядим друг на друга. Думаю, нам пришло время представиться. Я Кэти Джонс.
Она пожала ему руку и задержала в своей ладони. Это было не просто дружелюбие. Она, не отрываясь, смотрела ему в глаза, и взгляд её был чуть ли не полон слёз, горя́ от жажды чего-то неизъяснимого. Сэндс как будто язык проглотил. Он никогда не понимал, как следует вести себя с женщинами. Её натянутая улыбка, истекающая отчаянием, пронзила ему сердце жалостью. Она была больна или пьяна, а может – и то и другое.
– О, ради всего святого, – произнесла женщина и отвернулась с тихим не то смешком, не то всхлипом. Оставив свой кофе у него на столике, она поспешно вышла.
Сэндс внутренне содрогнулся и не смог доесть. Несмотря на это, заказал десерт. Когда принесли заказ – канноли, – официант замялся возле него с неприятным смущением и наконец выдавил: «Дама сегодня не рассчиталась. Оплатите заказ?» Шкип заплатил.
На следующий день, едва Сэндс ступил из автобуса на немощёную главную улицу селения Дамулог, его поприветствовал невысокий полноватый человек, у которого, похоже, имелась привычка производить смотр всех новоприбывших, – он представился как Эметерио Д. Луис, мэр Дамулога. Луис препроводил его в единственную гостиницу, хозяином которой был человек по имени Фредди Кастро, а по пути показал все достопримечательности Дамулога – рынок, ресторан, здание для петушиных боёв и галантерейную лавку.
Дамулог лежал в конце бетонированной дороги, здесь завершался автобусный маршрут и обрывались линии электропередачи. Хотя электричество досюда ещё добиралось, в городке не существовало ни канализации, ни, насколько смог разузнать Сэндс, каких-либо удобств в помещении, во всяком случае, не в гостинице у господина Кастро – её построили из крепкой древесины, но дождь в тот день просачивался не только через крышу, но даже через два промежуточных перекрытия и капал с потолка его комнаты на первом этаже. Чтобы сохранить постель и личные вещи в сухости, потребовалось тщательно продумать их размещение. В сумерки мэр и господин Кастро, молодой человек, прилично объясняющийся по-английски, вдвоём отвели его к одному из пяти городских источников, и там Сэндс в клетчатых трусах и жёлтых дзори на глазах у женщин и разинувших рты детей искупался в проточной воде из трубы в склоне холма.
– Купайтесь, купайтесь, вы в безопасности, – заверил его мэр. – У нас тут нет крокодилов. У нас нет малярии. У нас нет бандитов. Насколько знаю, у нас на юге действуют некоторые организованные мусульманские группировки, но только в Котабато. А мы не в Котабато. Это Дамулог. Добро пожаловать в Дамулог!
Когда Шкип поворачивался спиной, ребятишки поднимали крик. На острове Минданао не имелось американских военных баз, поэтому никто не называл его «Джо». Дети кричали ему: «А-тес, а-тес…» Отец… Видимо, приняли за священника.
* * *
И странные же сны снились сегодня ночью, Господи…
Она сидела на скамейке на рыночной площади, восстанавливала по кусочкам ужасы прошедшей ночи, ждала шести утра – времени отъезда, ждала, пока две полусонные женщины откроют поблизости ларёк для торговли, чтобы купить там кофе. Я стою перед судилищем Христовым, но что же перед этим, что же… вот я беру кошелёк, захожу в магазин купить карандаш, но магазин вдруг оказывается помостом на широкой чёрной арене у самого края света, а я теперь мертва и должна держать ответ за свои грехи. Но я не могу. И тьма становится мне вечною мукой.
Чей же это голос шептал во сне? Однако женщина в ларьке уже была готова продать ей кофе, заливая кипятком из термоса ложку порошкового «Нескафе» в пластмассовом стаканчике. Женщина включила транзисторный приёмник – вещало «Радио Пилипино Осамис» из Котабато: сначала передавали популярные мелодии, а в 6:00 прервались, чтобы пятикратно прозвучала «Аве Мария».
Автобус ждал, но водитель ещё не явился.
