время Ведуньи уходить — лес сам ей замену подыскивает. Думаешь только мы с тобой в лес с отчаяния ушли? Много таких, но не все лесу подходят, не все Ведуньями стать могут. Поэтому не можем мы брать себе в ученики всех подряд. Нет, если тебе кто приглянулся, конечно ты можешь и травкам его научить и отварам каким. Но это так, мелочи! А вот лес слышать, со зверьем-птицей общаться, пути-дороги заводить-отводить… Да всего за одну беседу и не расскажешь. Учить буду. Все передам! Вижу, что огорошила тебя сильно, да нет времени на расшаркивания. Уж прости! Ну а пока успокойся, да о себе вкратце расскажи.
Да уж!
Слов нет!
Но рассказывать о себе начала. Это как то помогало справляться с эмоциями, которые во мне сейчас бурлили.
— Зовут меня Марфа. Я из села Соколки. Была замужем и жила с мужем в Тулаве — столице нашего княжества. Вроде и все ладно у нас было: и достаток, и любил он меня сильно. А вот я так и не смогла ответить ему тем же. Замуж родители выдали в шестнадцать, сейчас мне девятнадцать. Ребенка на первом году в замужестве потеряла. Про себя решила, что рожать от Трофима я не буду. Так больше и не забеременела, хотя полностью здорова.
— Ну вот! — хохотнула Серафима — А говоришь не Ведунья! Да ни одна простая девка не может запретить своему организму беременеть или нет!
— Разве?
— А то! А почему от мужа рожать не хотела, раз все хорошо было?
Было стыдно признаваться даже сейчас и даже совершенно незнакомому человеку, но я все таки сказала
— После первого дня свадьбы на селе, дома у меня, мы поехали в город. Приехали и первый вечер провели вдвоем. Трофим сказал, что пиршество будет завтра, а сегодня отдыхаем. И это был такой сказочный вечер! — рассказываю, вспоминаю и опять покраснела даже
Бабушка Серафима слушала не перебивая и, румянец, конечно, заметила, но смолчала и дождалась моего продолжения
— А на следующий день, когда его соратники с женами, кто женат был и без, кто холост, пришли к нам на праздник, он медовухи выпил. Вначале все хорошо было, а потом, к концу вечера, ему показалось, что мне внимание излишнее воины оказывают, а я им улыбаюсь излишне приветливо.
— Правда улыбалась?
— Ну а как? Я же хозяйка, должна быть приветлива. Но не более! Ложку подала, да сметанки принесла. И все! А этот уже и не знаю, что себе напридумывал. Схватил меня да в спальню уволок. А там тряхонул пару раз да толкнул так, что ударилась сильно. Синяки потом от его хваталок были, да от падения. — вспомнила и опять противно стала, но решила рассказать все как на духу — А потом снасильничал он. И не раз! Так тело и снаружи и изнутри болело. Вот так и получилось, что в первый вечер он меня до небес поднял, а на следующий в помойную яму опустил. Потом опять ухаживал за мной. Мазями синяки сводил, ухаживал, как за сокровищем. Да не могла я довериться ему и сердце свое открыть. И ребеночка по его вине потеряла.
Вспоминала всю свою жизнь с Трофимом и слезы по щекам бежали ручьями. Но я все равно бабушке все рассказала, как на духу: и хорошее и плохое.
Она слушала молча, кивала где, а где и головой крутила.
Морсика мне и себе подливала.
Я брала кружку и пила, чтобы заглушить рыдания, когда вспоминала, как мне плохо с Трофимом бывало.
А когда я закончила бабушка Серафима опять говорить стала
— Не твой он человек. Да, поняла, что любит тебя, но не твой! Любовь, правда странная. Не верил тебе. Ну как не верить человеку, которого любишь? — качала бабушка головой — Вот скажи, если бы тебе сказали, что он от тебя гуляет. Ты бы поверила?
— Нет конечно! Он же женат! — я даже возмутилась
— Вот видишь! Он тебе только нравиться и то вон как пылко его защищаешь! А он «любит», как ты говоришь! Однако и ему спасибо сказать надо. Разбудил он в тебе женщину! А это для Ведуньи очень важно! Да и вообще важно! Многие бабы всю жизнь так и остаются не разбуженными! А это и для женского здоровья вредно, и характер бабий портиться. Так что, можно сказать, повезло тебе с ним!
Вот так поворот!
Я смотрела на Серафиму округлившимися глазами, а она мне еще и подмигнула и мы обе расхохотались.
Какая же она замечательная!
— А еще, молодец, что не озлобилась на него и весь род мужской — серьезно уже продолжила Серафима — Правильно сделала, что простила его и счастья ему пожелала.
— Откуда знаете? — вопрос сам вырвался — Да, простила. Да, пожелала ему всего хорошего. Но это же я сама с собой разговаривала и никто слышать не мог!
— Глупенькая! — ласково рассмеялась Серафима — Ты не сама с собой разговаривала. Ты в ЛЕСУ разговаривала! А лес он живой. Все в лесу живое! Да он живее некоторых людей! Ты с Трофимом, когда на полянке остановилась тоже, как кукла неживая была. Только что руки-ноги передвигала. В иной старухи жизни больше, чем в тебе девятнадцатилетней тогда было! Пенек замшелый в лесу живее, потому что на нем мох кучерявится, да грибница процветает.
А вот права она! Во всем права!
— Ну ты как: устала и спать ляжешь или сделаем одно важное дело? — Серафима опять на меня хитро глянула
— Спать не хочу. Давайте дело — конечно мне было интересно, но вот верила я, что Серафима ничего плохого мне не сделает.
— Тогда пошли!
14
Она бойко встала и протянула мне руку.
Я подала свою.
Цепко меня схватили за ладошку и потянули на улицу.
Вышли мы на полянку. Ту самую, куда я и пришла. А как теперь выясняется и сама Серафима в свое время.
— Ну, можешь поблагодарить лес — шепнула мне бабушка Серафима
— Как? — растерялась я
— Да как сердце подсказывает. Хоть
