Мы не обменялись ни словом в течение этого долгого дня, пока каждый мешок с зерном не был уложен в амбар. Потом во дворе накрыли огромные столы, и в полумраке зарождающихся сумерек все расселись. Гарри сел во главе стола, а я — на противоположном его конце, и мы смеялись, когда все работники пили за наше здоровье и чествовали нас. Мы даже станцевали один раз джигу, сначала друг с другом, затаив от счастья дыхание, а потом с самыми зажиточными арендаторами, которые оказались на работе в этот день.
Стемнело, и взошла луна. Крестьяне что постепеннее попрощались и разъехались по домам. Молодежь осталась потанцевать и пофлиртовать друг с другом, холостяки же и любители выпить уселись допивать крепкий джин, привезенный ими загодя из Лондона. Гарри вывел из конюшни, построенной при мельнице, наших лошадок и мы поскакали домой при свете луны, круглой и блестящей, как гинея. Я изнывала от желания, мои руки не могли удержать поводья, а когда наши лошади сближались и мы касались друг друга плечами, я вздрагивала, как будто меня обжигало неведомое пламя.
Мне немного улыбнулось счастье, когда, прискакав в конюшню, мы увидели, что конюхов там нет. Я оставалась в седле, пока не подошел Гарри. Тогда я положила руки ему на плечи, он снял меня с седла и опустил на землю. Клянусь, он крепко прижимал меня к себе, и я ощущала каждый дюйм его горячего и сильного тела и вдыхала запах проработавшего целый день мужчины. Его руки мягко поставили меня на землю, и я робко взглянула на него. В магическом лунном свете его чистое, хорошо вылепленное лицо словно звало к поцелуям. Я все бы отдала, чтобы расцеловать его глаза, лоб, колючие щеки. Его глаза казались громадными, когда он наклонился ко мне.
— Доброй ночи, Беатрис, — хрипло сказал он и коснулся моей щеки нежным, целомудренным поцелуем. Замерев, я позволила ему поцеловать меня, как он хотел, а затем оставить. Я позволила ему отойти на шаг и убрать руки с моей талии. Затем я повернулась, выскользнула из конюшни и, счастливая, побежала по лестнице к себе в спальню. Золотой лунный свет заливал мою комнату, обещая мне восторги рая.
Эти осень и зима оказались, на самом деле, довольно грустными. Помолвка Гарри и Селии означала его частое отсутствие дома, обеды с друзьями, визиты к Селии в Хаверинг Холл. Пока его не было, моя власть в поместье росла, но собой я владела все меньше и меньше и скучала по Гарри каждую минуту этих пустых, длинных дней.
Я тайно наблюдала за ним за завтраком, следя, как он читает газеты, комментируя политические события или новости лондонского света. Я провожала его взглядом, когда он стремительно выходил из комнаты, и грустно слушала стук захлопнувшейся за ним двери. Перед обедом я, стоя у окна, ждала его возвращения. За столом я сидела справа от него, заставляя его смеяться рассказам о маминых визитерах. За вечерним чаем я разливала чай, и моя рука дрожала, когда я передавала ему чашку. Словом, я была отчаянно, безнадежно влюблена и наслаждалась каждым восхитительным, болезненным мигом этой любви.
Меня не трогали его разговоры о Селии. Ее очаровательные манеры, свежие цветы в ее гостиной, изысканные вышивки и изящные рисунки не значили для меня ничего. Их платонический роман был совсем не тем, чего жаждала я. Песенки, и маленькие подарки, букетики и ежедневные визиты — пусть этим наслаждается Селия. Я хотела, чтобы брат любил меня с той же страстью, с какой я люблю его и какой предавались мы с Ральфом. Когда я вспоминала ту ужасную сцену на старой мельнице и видела Гарри, прячущего лицо в ногах Ральфа и стонущего от наслаждения под ударами кнута, я испытывала не смущение, а надежду. Он может испытывать постыдное желание и терять голову. Я видела его с Ральфом, видела покоренным и беспомощным от любви. Я хочу опять видеть его таким — на этот раз со мной.
Я была уверена — женщины всегда знают такие вещи, хоть и находят нужным это скрывать, — что Гарри, так же как я, стремится ко мне. Когда мы были в комнате все вместе, его лицо ничего не выражало, а голос оставался нейтральным, но если он встречал меня неожиданно для себя или же я входила в библиотеку, когда он думал, что я далеко, руки его начинали дрожать, а глаза сияли. Наши долгие беседы о планах на урожай следующего года или о севообороте были окрашены невысказанным волнением, а если мои волосы нечаянно касались его щеки, когда мы вместе склонялись над колонками цифр, я чувствовала его напряжение. Он, правда, никогда не старался придвинуться ко мне поближе, но, к счастью, никогда и не отодвигался.
Всю эту долгую осень я едва замечала наступление холодов и затяжные дожди. В ранние месяцы, когда цвели хризантемы и астры, я наполняла ими вазы и подолгу вдыхала их пряный аромат и любовалась их оттенками. Настал сезон охоты, и когда солнце вставало как огромный огненный шар, над замерзшими полями, я выезжала в поля, слушая дикий лай гончих, словно сходящих с ума от нетерпения. По какому-то непонятному обычаю, принятому в обществе, Гарри разрешалось, несмотря на траур, участвовать в охоте, но он не должен был присутствовать при загоне зверя. Те же самые условности не позволяли мне скакать вместе со всеми и принимать участие в охоте, но зато ездить верхом по утрам, когда меня никто не видит, я могла сколько душе угодно.
Однако никакой галоп не мог затушить сжигавший меня огонь. На полях сейчас было мало работы, и я почти все дни проводила дома, скучая без Гарри все сильнее и сильнее. Мое желание было настолько жестоким, что случались дни, когда удовольствие видеть его превращалось в боль. Однажды, ожидая его около конюшни, я отломала от желоба острый кусок льда и сжала его в руке, так что осколки буквально впились мне в кожу, заглушая мое нетерпение этой болью. Но затем, когда Гарри появился и, возвышаясь в седле надо мной, как завоеватель, радостно посмотрел на меня, боль растаяла и превратилась в наслаждение.
Рождество и Новый Год прошли очень тихо и спокойно, так как мы были на втором году траура. Когда неожиданный мороз сковал дороги и сделал их вполне преодолимыми, Гарри поехал в город. Вернулся он, переполненный новостями и сплетнями сезона.
Его отсутствие дало мне возможность заметить, что хотя я и безумно скучала по нему, это не помешало мне наслаждаться своей абсолютной властью над поместьем. Арендаторы, работники и крестьяне Вайдекра хорошо знали, кто здесь хозяин, и всегда обращались сначала ко мне, а потом уже шли к Гарри. Но торговцы, плохо знающие графство, совершали ошибку, обращаясь к сквайру. Я всегда чувствовала себя уязвленной, когда они, светски побеседовав со мной, замолкали, ожидая, что с хозяином они смогут перейти к обсуждению более важных дел. И Гарри, зная ровно половину из того, что знала я, иногда смущенно оборачивался ко мне и, улыбаясь, говорил:
— Беатрис, не задерживайся с нами, если у тебя есть другие дела. Я уверен, что справлюсь сам и мы обсудим это позже.
Предполагалось, что после этого я должна уйти. Иногда я уходила. Но часто улыбкой прося прощение за некоторое светское любопытство, я говорила:
— Гарри, у меня нет сейчас других дел, и я с удовольствием останусь с вами.
Тогда Гарри и торговец обменивались печальной улыбкой двух понимающих друг друга мужчин и начинали обсуждать положение с шерстью, пшеницей или мясом. Наш Вайдекр славился ими, и я бывала смертельно обижена самой мыслью о том, что у меня могут найтись другие, более важные дела.
Пока Гарри отсутствовал, все эти торговцы, разносчики, юристы и банкиры смогли узнать и оценить мои деловые способности. Закон, вечный мужской закон, не признавал моей подписи, будто бы я была банкротом, как оказывалось достаточным один раз поговорить со мной, чтобы он захотел иметь в будущем контракты.
После Рождества у нас простояла неделя промозглых туманов, потом прояснилось и ударили морозы. Каждое утро, просыпаясь от моих нескромных снов, я вставала, подходила к окну и распахивала его, чтобы вдохнуть свежий холодный воздух. Несколько раз глубоко вздохнув, я возвращалась в комнату умыться, одеться и начать дневную суету.
