— Говорила, что это ее любовник, — выдохнула Леся. — Покупала всегда еду, консервов много… я над ней как-то пошутила, мол, к хахалю ездишь с пакетом тушенки, она на меня так посмотрела… думала, от меня только белый отпечаток на стене останется. Она вообще не любила о нем говорить. Она… в последние месяцы перед… смертью стала совсем на себя не похожа.
Яр помнил Раду уставшей. Очень, очень уставшей и напуганной. Помнил, как они собирались уехать. Он договорился с друзьями в соседнем городе, чтобы их пустили на пару недель в пустующую квартиру. Потом они либо должны были вернуться, поехать дальше, либо снять квартиру и остаться. Тогда они были совершенно свободны.
— В ТОБе, ну в Театре оперы и балета, среди сезона сняли «Жизель», — Леся выхватила у него мокрую чашку и одним глотком допила оставшийся кофе. — Рада туда пробы проходила, но ей сказали, что Адану не нужен индивидуалист за роялем. Рада тогда разозлилась, сказала, что на рояле играют только индивидуалисты. А потом ее убили, балет сняли через месяц. Зрителям больше не нравятся мертвые девушки в белых венках. Теперь пришивают виллисам крылышки лебединые, — хихикнула она. — Знаешь что, Яр. Я думаю, ты все-таки мудак, а еще я очень устала. Подожди-ка меня.
Она поставила чашку на самый край стола и вышла в темный коридор. Яр слышал ее удаляющиеся тяжелые шаги.
Он неслышно приоткрыл дверь и оглядел коридор. Почти пустой. Темный линолеум, призрак трельяжа, прямоугольник кошачьего лотка у двери в уборную. В воздухе запах осенней сырости и освежителя.
Убедившись, что Леся закрыла за собой дверь, Яр медленно выдвинул не скрипнувшие ящики трельяжа. Пустые флаконы из-под духов, пара мутных складных зеркал, спутанный парик, мятые газеты и разбухшая книга в темной обложке. Он быстро пролистал ее — «Незабвенная» Ивлина Во, почти между каждой страницей вложен высохший белый цветок.
Он вернул книгу на место, задвинул ящики и быстро обшарил карманы валяющегося под вешалкой пальто. Мятая сигаретная пачка, зажигалка, потрепанный рецепт и что-то вроде узла из веток и красных лент. Яр быстро оглянулся и вытащил его целиком.
Высохшие ивовые ветки, связанные тонкими красными ленточками. От узла едва заметно пахло гарью.
Яр вернул его в карман, отряхнул руки и зашел в ванную. Выключил воду, быстро огляделся — ничего особенного, банки, флаконы, розовый резиновый коврик на дне желтой ванны — вымыл руки и вернулся на кухню.
Леси до сих пор не было. Он слышал, как она всхлипывает и чем-то гремит за стеной.
Яр наконец отхлебнул остывший кофе. Леся не обманула. Может, даже преуменьшила его достоинства.
— Я говорила с тем мужчиной один раз, — сказала Леся, на этот раз совершенно бесшумно появившись на пороге. — Он курил, я делала вид, что курю. Я в тот раз… я знала, что Рада снова с ним встретится. Приехала раньше нее, нашла его на парковке, представилась. Он был… спокойный. Но неприятный. У него был тик, вот тут, — она погладила пальцем еле заметную морщинку под носом, слева. — Постоянно щека вот так дергалась. У него громко играла музыка в машине, и он покачивался, как пьяный. А потом замирал и смотрел в одну точку. Я не хотела тебе говорить, Яр, но я устала. Я не думаю, что это был ее любовник.
Леся протягивала ему коричневое портмоне. Кожа потрескалась, заклепки потемнели — оно было очень старым и все было забито бумагой.
Яр молча открыл первый отсек и вытащил первый попавшийся лист. В первую секунду ему показалось, что это распечатанная фотография Яны, но в следующую секунду он понял, что смотрит на портрет ее сестры. Он не помнил этого снимка в газетах. Взгляд рассеянный, на лице странные блики теней. На следующем снимке, полароидном — Наталья. Газетный портрет Веры, три фотографии Татьяны, еще четыре фото Веты. Распечатанные на бумаге, вырезанные из газет, снятые с бликующего, затертого помехами телевизионного экрана.
— И ты это никому не показала? Ни милиции, ни мне? — хрипло спросил он, глядя на россыпь цветных и черно-белых пятен, в которые превратились лица.
— Я достала это из кармана Рады, — равнодушно ответила Леся. — Ищешь убийцу — удачи тебе. Я столько бухать и рефлексировать уже просто не могу.
Он с трудом поднял глаза. Лицо Леси изменилось — появился блеск в глазах, а щеки порозовели, словно признание и правда освободило ее.
А может, у нее просто поднялась температура.
— У того мужчины была татуировка, — продолжила она. — Женский портрет в арке, перевитой колючей проволокой и надпись «Hoc est in votis». Вот тут, — Леся постучала пальцем сначала по костяшкам, а потом по запястью. — Мне один хмырь знакомый сказал, что это значит, что мужик винит в отсидке бабу.
Выпускница музыкальной школы, одногруппница Рады, которая только что рассказывала про «Жизель», шумно высморкалась в мятую салфетку и поправила свисающую из носа цепь.
Яр молча смотрел на нее и ждал, пока она скажет, что еще сперла у Рады полный чемодан искусственных белых цветов, паяльник, окровавленные пассатижи и опасную бритву. Но Леся молчала, только комкала в руках салфетку.
Он вообще не придал значения намекам Леси, когда она приходила в первый раз. Он шел сюда, уверенный, что она расскажет о том, что Рада встречалась с другим мужчиной, и скажет что-нибудь, что поможет найти ее отца. До этого момента у него было ровно два повода для подозрений: перед смертью Рада села в его машину, и он сбежал из тюрьмы, когда начались убийства.
Теперь Леся сказала нечто невозможное. Он не мог это осмыслить, не знал, куда это положить, к какой детали это пристыковать — уродливый и разлапистый домысел, который девчонка вывела из банок с тушенкой и сайрой, старого портмоне и тюремной татуировки.
А еще была улыбка. Разорванная улыбка Веты, повторенная на лице Рады. Знак отличия, особая жестокость — Яр отрешенно думал, мог ли самый жестокий и самый безумный человек пожелать собственной дочери так улыбаться.
Мстил бывшей жене?
Граффити на стене, склонившейся над проспектом — женщина с разметавшимися в нарисованной воде волосами, пестрота окровавленных цветов, алый излом рта.
Рада. «Давай уедем».
Почему они не уехали?
Яр хотел бы сказать себе «не успели», но честным ответом было «никуда не торопились».
Рада боялась, но он представить не мог, что она боится не безликой опасности, стерегущей у мостов. Она сама вечно переносила поездку, сомневалась, ехать им или нет, переживала из-за его работы, хотя он сказал ей, что взял отпуск.
Почему не сказала ему?
«Я знаю, кто убил Лору Палмер», — Яна улыбалась ему нарисованным швом.
Ее пароль, позывной для тех, кто по ночам сторожит остывающую реку. Яр тогда подумал, что все знают, кто убил Лору Палмер, но только сейчас задумался над тем, кто на самом деле оказался убийцей. Вдруг Яне подсказали ее карты, руны, кофейная гуща и линии на чужих ладонях? Яр никогда в такое не верил.
Но сейчас был готов поверить в любую чушь, которую несла Яна.
— Я оставлю тебе номер, — наконец сказал он. — Позвони мне, если что-то еще вспомнишь, хорошо?
Леся кивнула. Запихала салфетку в карман и снова обхватила себя руками.
— Яр… — беспомощно пробормотала она. — А если ты узнаешь, что Рада, ну… знала что-то об этом… что она зачем-то этого мужика прикрывала…
Он хотел сказать, чтобы она замолчала, потому что и так узнал столько, что придется шататься по улицам с кастетом до самой весны — вот Нора будет счастлива, если в городе появится еще маньяк, подменяющий первого — но молчал.
— Ты что будешь делать?
— Найду того, кто ее убил, — сказал он. — И передам милиции, потому что это мой гражданский долг.
— Яр… — горько прошептала она.
— Что?
Но она больше ничего не сказала. Молча проводила его и заперла дверь. Яр постоял, зачем-то прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, но было тихо, будто Леся была неписью, которая вечно стоит под дверью, в ожидании, пока ей зададут вопрос. Если постучать — она откроет и скажет, что простыла.
