Читаем без скачивания Приключения порученца, или Тайна завещания Петра Великого (СИ) - Владимир Синельников

Глава шестая

Разбойничье гнездо (продолжение)

Через час, раскованные и помытые, они уже восседали во внутреннем садике, тенистом и увитом диким виноградом, возле чистого и прохладного фонтана. На ковре были разложены диковинные фрукты, лепёшки белого пахучего хлеба, на большом медном блюде дымились аппетитные куски горячей козлятины, в венецианских бокалах поблескивало прохладное и терпкое испанское вино, в медном зелёном кувшине заманчиво булькала холодная тутовая водка. Селим (он же Семён) сидел, вальяжно облокотившись на руку, потягивал кальян, и зеленоватые клубы дыма поднимались ввысь. Сперва жадно набросившись на еду, Савва, Алёха и Давыд, крепко выпили водки, запили вином и осоловевшие и пьяные от водки, еды и перенесённых страданий откинулись на ковёр.

– Ну, что, братуха, – начал Семён, – Вот, значит, как встретиться – то довелось, Я уж и не мыслил, что увижу сновь тебя-то. Уж больно мы страшно с тобою расстались тогда.

– Да, братуха, вот жистя наша как складается, мир бескраен, а встречи нам не миновать. Вот уж судьба, так судьба. И в мыслях не держал, что свидимся. Нет, брешу, когда в плену был, в Измире, в 11-м годе, думал, что судьба всё-таки сведёт, что а вдруг подаст знак господь, да ты и объявишься. Но виш как сталось-то. Не там, так здеся, на краю земли свидеться пришлось…

– Да какой же это край земли, это самый центр, пуп земли и есть. Одно слово, море Средиземное. Тут и Гишпань рядом, и Италианцы и Мальтийцы и Хранцузишки разные, да и аглицкие корабли плавають. Это мы жили, братуха, на краю Земли. Станица наша и есть самое захолустье. А я уж и за Гибралтар поплавал, и в Америке побывал, и в пустынь на верблюдах, к племенам диким ходил, до самых негритянских стран добирался. Горя-то повида-а-ал? Ой, что ты. Чудес на свете – за три дни не рассказать. А вот сейчас тут осел. В вольном казачьем городе Алжире, Аль-Джазирья по ихнему. Тута у нас свободная земля, как Дон батюшка ране был. Ну а вы-то, зачем тогда ентова негритёнка у султана умыкнули, в чём ваш антирес был, и пошто строгостью анчихрест вам грозился?

– Послушай, Семён, встрял в разговор Савва – «То есть великая Государева Тайна, про то никому, кроме нас, знать не положено. А ежели кто прознает, то ждёт нас смерть лютая от руки государя нашего…

– А ты, усатый, не больно-то перья распускай, я же ешо не решил, как с вами поступить. Могёт быть и не избегли вы ещё той самой смертушки лютой, коей так опасаетесь. Вы пока что есть мои рабы. А, то что Давыд – братуха мой, так то ничего не значит. Он – это одно, а ты с энтим кабаном, прислужником анчихристовым – совсем другое. Пока что в моей воле, вас казнить, али продать на галеры, али в пустыню каменную, поклажу таскать. А то возьму, оскоплю вас иродов, да и в гарем продам, будете за султановыми бабами говно выносить, да дырки их нюхать, а то и стражники вами не побрезгують. А ещё могу я вас на расправу казачкам моим отдать, у коих кровь местью горит за разорение Тихого Дона вашим анчихристом и опричниками евойными. Так, что молчи пока, ирод усатый…

Савва замолчал, понимая, что каждое его слово может стоить им теперь жизни. Спасение оказалось не таким очевидным, как это виделось по началу. Дело принимал скверный оборот. Воцарилось тягостное молчание. Прервал его Алёха.

– Вот, Семён, ты нам сейчас, смертию лютой грозишься, а ведь мы-то с тобой земляки, и веры одной, православной… И не грех те будет православные души загубить?

– Ладно, вот ты сначала послухай рассказ казака нашего, а потом и сам подумаешь о вере православной или басурманской… Семён хлопнул два раза в ладоши. Из гущи винограда появился янычар и молча склонился в почтительном поклоне.

– Тимка, Позови-ка мне Серёгу Рябого.

– Слушаю, господин эфенди, атаман-батюшка.

Явился Серёга Рябой, тот самый, что спустил шкуру с Давыдиной спины во время подъёма. Сел напротив Саввы, злобно разглядывал гостей. Желваки на рябом обжжёном лице его двигались, придавая выражению его облик гуттаперчевой куклы.

– Серёга, голубь мой, расскажи-ка господам, про царя ихнего, да про слуг евойных верных, про милость государеву, как он казачество наше от извергов басурманских оберегал, да какими наградами наградил он, царь православный, подданных своих, воинов верных, казаков донских, кои кровью своею землю Русскую защищали!

– Да чо уж там гутарить, знамо дело, изверг он рода человеческого и есть, зверь лютый в человечьем обличаи….

– Да нет уж, изволь, расскажи, расскажи про слёзы хрестьянские, про головушки буйные, что на землю нашу родимую поскатилися. Расскажи, расскажи, это им весьма любопытно должно бысть….

– Ну, лады, знацца так, сам-то я из низовых буду, станица Раздорская, если слыхивали. Тебя-то барин, Алёха, я ешо по Бирючьему Куту помню, как татар ты ловко и отчаянно рубал, землю нашу от басурманов защищал. Сам-то ты не из Семикаракор ли будешь? Не Кирюхи ли Синельника сынок? Да, угадал значить. Так вот, знацца, году в 8 м, когда Кондрат Булавин со товарища за казаков наших заступился, да на Дону власть казачью схотел оборонить, пристал я к нему, да ешо товарищев моих с десяток. И было сражение под Кагальницким городком, в коем низовые подлым налётом одолели батьку Кондрата, а дружина евойная, Игнат Некрас атаман в плавни ушёл. И было царёво распоряжение, все верховые станицы подчистую изничтожить, а с низовых, кои за царя стояли, токмо каждого десятого вместе с семьёй его казнить. Дон наш батюшка окрасился в красный цвет от крови казачьей. Отродясь татаре поганые столько зла не творили, боле, чем князь Долгорукий. Я то сам к Некрасу утёк, а семью мою, жену, да детушек малых в Дону утопили, да перед энтим делом над женой моей целый взвод насилие учинил, а младшему, Романушке, два годочка всего было, головушку его махонькую об дерево разбили… Опустел ныне Тихий Дон. Меньше одной трети казачьего роду осталося. Вот тогда и запылало сердце моё ненавистью к ироду черноликому, да ко всей своре евойной, шо народ свой, как траву косить, и душ губить немеряно….

– Ну а как теперя, басурманскому султану служите, да супротив своего же воинства сражаетесь? Теперя небось все в басурмане продались, жопами кверху молитесь, да креста всемилостего не сотворяете? – перебил его Алёха.

– Да нет, господин царский сатрап, врёшь ты. Мы ныне вольные люди стали, при султане, навроде как охрана земель его, а в войнах не участвуем, это уж изволь. Здеся мы служим, что б порядок блюсти, что бы подданные султана другу дружку не перерезали, да десятину в казну исправно платили. В каждном граде, где казаки наши службу несуть, разрешили нам церкву ставить, да Иисусу нашему молитвы принесть. Вот так-то. Вот хозяин наш, Семён, он веру ихнюю ешо в детских годах принял, да и не очень блюдёт её, но мы на него за это не в обиде. Казак – он везде казак. А здесь, в граде сём, мы все живём, как вольные казаки, как братия, и христьяне и латинцы и басурманы и жиды. И никто нам не указ. Десятину отдай в казну и живи вольно. Сами свою вольницу исделали. Пусть только сунуться к нам короли да цари всякие, быстро укоротим…

– А теперя, братуха, послухай меня трохи, я тебе поведаю другую историю, коей сам участником был. В году 1700 была баталия под Нарвой градом, в коей свейский супостат одержал полную викторию, и что б сберечь жизни человеческие, приказал государь наш батюшка 3-м полкам нашим – это так без малого 10 тыщь человеков будет, издаться в полон, без оружия со знамёнами должны они были проследовать в тылы свейские. Так король свейский, видя безоружную рать нашу, приказал нас всех штыками переколоть. И все они головы свои сложили, токмо я да ешо кой кто из полка нашего и утёк. А в том же годе 1708 м, под Полтавою, коей защитником я был, крестьян полтавских, да горожан пленных убивал оный европейский просвещённый владыка лютой смертию, животы приказал вспарывать, на крестах зажигать, аки факелы живые, да перед защитниками города для устрашения показывать. А в это же время, когда судьба отечества решалась, Кондрат твой на Дону среди казачества смуту учинил. И не за волю он поднялся, а дружине своему Иуде – Мазепе помощь оказать хотел в деле его злодейском. А казаки, обманутые за ним пошли… Так как же мог иначе государь поступить с бунтовщиками, которые весь народ наш под угрозою жизни поставили? Так на то он и есть царь батюшка, что бы жизнями да смертию нашей располагать для жизни и расцветания державы нашей и блага народа нашего русского…

– Хорошо излагает – подумал Савва. Он пока сидел в полной задумчивости оценивая сложившуюся ситуацию. Он здесь был самым слабым звеном, самым уязвимым, вобщем-то чужаком среди казаков. Они то хоть переругаются, но, в конце концов, полюбятся. А он? Каждое его неудачное слово может стоить ему жизни. Но и молчать долго было нельзя. «Вот оно как получается, думал про себя Савва, «Ведь этот Серёга точь в точь, как он, Савва, и судьба его такая же, только наоборот, не басурмане его погубители, а свои же, русские, и служит Серёга теперь не русскому царю, как Савва, а султану басурманскому. Так в чём же всё-таки он, Савва, прав, а в чём не прав Серёга? Надо найти такие доводы, что бы убедить и Серёгу и Семёна в правоте нашего дела. А таких доводов всё не находилось. Как не поверни, а Серёга и он, Савва, близнецы братья по судьбе своей, и дорогу выбрали одну и ту же, только с точностью до наоборот. Но нутром чуял Савва, что правда – то на его стороне. Но вот, в чём она, и как её изложить убедительно, что б до сердец их очерствевших дошла, пока ещё не придумал. Наконец он поднял голову, взгляд его прояснился, в лице появилась уверенность и сила, заражающая собеседников безупречной логикой и внутренней убеждённостью, которая и делала его, Савву, действительно непобедимым.