Читаем без скачивания Северная Пальмира - Роман Буревой

I

Валерия едва дождалась того времени, когда не слишком рано будет явиться во дворец. Она боялась, что её не допустят к племяннику. Но никто не препятствовал Великой Деве, и Валерия вошла в детскую. Нянька смотрела на неё подозрительно: мол, зачем пришла. И в самом деле, зачем? Пока император не был нужен Валерии, она не навещала малыша. Один раз только и была – поздравляла с днём рождения. А ведь малыш наверняка смертельно одинок в этом огромном дворце.

Постум, наряжённый в пурпурную тунику, ползал по ковру и складывал игрушки в две кучки. Валерия попыталась угадать, по какому принципу малыш сортирует игрушки, но не угадала. Валерии показалось, что эта комната мало походит на другие детские. В чем отличие, она точно сказать не могла – нечасто приходилось ей бывать с детьми. Но эта была странной несомненно. Среди игрушек – взрослые вещи. Меч, пусть явно не настоящий, но все же для ребёнка куда старше императора. Приставная лестница в углу, почти до потолка. Рядом с меховыми зверушками – множество толстых кодексов. Из них маленький Постум построил крепостную стену. Воротами служили две наклеенные на картон карты. Карты Палатина и Капитолия, отметила про себя Валерия.

– Здравствуй, Постум Август, – сказала она, будто к взрослому обращалась.

И услышала в ответ:

– Приветствую тебя, Валерия Амата.

У неё подкосились ноги, и она опустилась в кресло. Малыш внимательно смотрел на неё. Серьёзный строгий взгляд серых огромных глаз, в уголках пухлых детских губ ни намёка на улыбку. Она вытащила из-под белой столы купленную в лавке игрушку – сшитого из шерсти серого слонёнка – и протянула малышу.

Тот взял, повертел в руках и отбросил подальше – игрушка его не впечатлила.

– У тебя ко мне дело? – Постум насупил тёмные брови.

Она откашлялась и с трудом выдавила:

– Да.

– Уйди, – приказал Постум няньке.

Нянька пробормотала что-то неодобрительное и вышла.

– Смотри, какая у меня дорога, – сказал малыш и пополз в угол – к макету железной дороги с настоящим паровозом и крошечными станциями. Крошечные виллы прятались в тени таких же крошечных деревьев. Малыш включил паровозик, и тот с громким тарахтеньем побежал по кольцу игрушечного полотна.

– Теперь можно поговорить, – сказал Постум. – Что хочешь?

– Отмени закон об оскорблении Величия. Так ты спасёшь Марка Габиния. Иначе его казнят.

– А он меня в самом деле оскорбил?

– Нет, конечно. Это оговор.

– И я должен тебе верить? Почему?

– Потому что я не лгу.

– А ты любишь этого Марка Габиния?

Весталке показалось, что маленький император знает тайну её сердца. И она против воли кивнула.

– А это разве не запрещено? – допытывался Постум.

– Нет. Запрещено выходить замуж…

– А… – задумчиво протянул Постум, как будто что-то понял. – И что я должен делать?

– Выступить на заседании сената и предложить отменить закон об оскорблении Величия. Ты имеешь на это право.

– Я попробую.

Она обняла его и расцеловала в обе щеки.

– Осторожно, – сказал он, – а то тебя обвинят в недостойном поведении. И вот ещё что. Валерия Амата, а просто так ты не могла прийти ко мне во дворец? Без всякой просьбы. Или ты меня не любишь?

Она смутилась.

– Я знаю, меня никто не любит, – вздохнул Постум. – Только Гет. Но он – бывший гений и к тому же змей, растолстевший, как паразит на даровых харчах. У него нет рук, чтобы погладить меня по голове.

– Отец тебя любит. И мама тоже, – попыталась протестовать Валерия, но не слишком убедительно.

– Нет, – сказал Постум. – Они забыли обо мне. И ты забыла. А вспомнила, когда я тебе понадобился. Но так всегда бывает с императорами. О них вспоминают только тогда, когда в них нужда.

– Я люблю тебя, Постум, и могу… – Слова звучали неубедительно, и Валерия замолкла. Потому что малыш правильно рассудил – не любит она его. Не любит, потому что не умеет. И Весту не любит – служит, да, но не любит. И Марка, наверное, тоже… Кажется, прежде любила. Но теперь, сейчас… Она порывисто прижала к себе Постума, поцеловала в темя и ощутила губами сквозь мягкие детские волосы тепло его кожи.

– Нет, – малыш оттолкнул её. – Не надо приходить. Ты права. Иначе Бенит заподозрит тебя в какой-нибудь интриге. И к тому же императору нелепо обижаться на людей за то, что они его не любят. Он должен следить, чтобы Риму было хорошо и людям тоже хорошо жилось. А любят его или нет – значения не имеет. Это все равно что бог обижался бы на смертных.

– Ты считаешь себя богом? – Валерия не удержалась от улыбки.

Постум смутился:

– Нет, конечно нет. Но я не обижаюсь.

Когда она вышла, Постум взял алюминиевый игрушечный меч с рукоятью из слоновой кости, вскарабкался по лесенке в углу и постучал по решётке вентиляционного отверстия. Тотчас хрупкая преграда отлетела в сторону, и из отверстия вывесилась голова Гета. Оплетя толстенным телом ближайшую колонну, змей спустился вниз.

– Уже обед? – спросил бывший гений Тибура, поселившийся на Палатине. – Я, признаться, заснул и едва не пропустил твою трапезу.

Во время обеда он непременно забирался под стол и ловил обронённые кусочки. Постум всегда что-нибудь ронял под стол. Прежде из-за неловкости, свойственной малышам, теперь уже больше намеренно, для Гета. Особенно если какое-нибудь полезное для здоровья блюдо ему не нравилось. Прислуга к бывшему гению относилась уважительно: было известно, что змей, рискуя жизнью, спас когда-то маленького императора, и теперь никто не препятствовал ему находиться подле. А змей все рос и рос. И толстел. Объедками со стола его давно уже было не прокормить. Даже если это стол императорский.

– Обед не скоро, – сообщил Постум. – Мне нужна твоя помощь не в поедании капусты с оливковым маслом.

– Что плохого в капусте? – буркнул змей. – Отличная профилактика против рака.

– Я хочу отменить закон об оскорблении Величия.

– Очень удобный закон. Можно пользоваться как угодно. Убирать беспокойных людей.

– Я хочу отменить этот закон.

Змей почесал голову хвостом.

– Видишь ли, ты можешь его в любой момент поставить на голосование в сенате. Но тебя не поддержат. Даже если ты дашь каждому по миллиону и наградишь каждого дубовым венком. Этот закон нужен Бениту. Тут так просто не решишь. Особенно на голодный желудок. Но когда я перекушу, то что-нибудь непременно придумаю. Ведь я старый гений. Только не надо перед другими говорить обо мне в таком насмешливом и непочтительном тоне. И сравнивать меня с паразитом да ещё попрекать даровыми харчами.

Постум залился краской:

– Это же в шутку.

– Ничего себе шутка. «Разжирел, как паразит на даровых харчах», – передразнил Гет. – И это сказано о гении!

– Ты же спал! – напомнил император.

– Все равно все слышал. Я же гений.

Постум обнял его и поцеловал огромную голову. А потом почесал меж глазами. Гет зажмурился. Перед этой лаской он не мог устоять. На самом деле гения легко купить. Надо любить его – и только.

– Не выйдет! Так просто ты не отделаешься! – Змей сделал вид, что все ещё сердится. Но сразу было видно, что бывший гений Тибура смягчился.

– А как насчёт яичницы? – спросил Постум.

– Из пятидесяти яиц, – уточнил Гет. На секунду он задумался. – Пожалуй, я найду решение. Человек бы ни за что не нашёл. Но ведь я – гений! – Змей подмигнул императору и улыбнулся. Да, змей умел улыбаться, только чужаку было не понять, что змей именно улыбается. А Постум знал – это улыбка. – Нельзя трогать закон. Но можно сделать кое-что другое.

II

У входа в курию толпились человек двадцать с портретами Марка Габиния в руках. Портреты были в осовном давнишними, того времени, когда Марк был молод и ослепительно красив. Отцы-сенаторы, проходя мимо портретов, отворачивались.

Императора Постума принёс в курию на руках его воспитатель Местрий Плутарх, потомок знаменитого писателя и философа из Херонеи. Воспитатель усадил малыша в курульное кресло. Сенаторы привыкли, что присутствие Постума – пустая формальность, никто не обратил внимания на хитроватое выражение лица ребёнка. Постум поглядывал на отцов-сенаторов с таким видом, будто приготовил отличную шутку и сейчас готов сыграть её с почтёнными мужами.

Никто не ожидал подвоха от ребёнка, которому недавно исполнилось два года.

Но когда консуляр, ведущий заседание сената, провозгласил, как положено:

– Имеет ли император сделать внеочередной доклад?

Постум спрыгнул со своего курульного стула и объявил тонким срывающимся голоском:

– Имею.

В курии воцарилась тишина. Потом кто-то отчётливо ахнул: «О боги…» Ведь никто из отцов-сенаторов не ведал, что император может говорить.

– Имею, – повторил малыш. – Я хочу говорить о законе… Есть такой закон – об оскорблении Величия. Этот закон трактуют неправильно… то есть… – малыш запнулся, – с его помощью нарушают закон о свободе слова. Вот так.