Читаем без скачивания Приговоренный - Валерий Еремеев

Пнув некстати попавшуюся на пути мусорную корзину, майор Сыч тяжело опустился за рабочий стол.

– Вижу, «новая метла», не успев освоиться, уже за наш отдел взялась? Сильно досталось? – спросил Давид Качибадзе, единственный свидетель пасмурного настроения шефа.

– Пошел вон! – рявкнул Сыч и выругался матом.

Качибадзе и ухом не повел. В отделе он был недавно, порядка девяти месяцев, но этого было достаточно, чтобы изучить характер своего непосредственного начальника. Он даже не обиделся.

– Забейте, Петрович. Дураков на свете много. Если из-за каждого кровь портить, так никакой крови не хватит. Рассказывайте, что там такое было. Не томите.

Нового шефа УБОПа – Владимира Михайловича Таратуту – представили личному составу накануне вечером. Всего за несколько дней до этого события подполковнику Таратуте, тут же получившему от подчиненных прозвище Вован, исполнилось всего двадцать восемь лет. Столько же, сколько арестованному Тараскину. До того как стать милиционером и сразу получить погоны подполковника, Таратута занимал один из постов на таможне.

Глядя на него, Сыч не знал, что делать – огорчаться или радоваться за родную страну, в которой так много талантливой молодежи. Причем если во всяких там еврозонах вундеркинды проявляют способности исключительно в музыке да математике, этих двух совершенно не требующих жизненного опыта областях, сиди себе и складывай цифры в столбик или стучи по клавишам фортепиано, то его соотечественники приобретали опыт государственного управления, законотворческой и финансовой деятельности на уровне безусловных рефлексов. Ничем другим просто невозможно было объяснить их способности за короткий срок достигать таких чинов и званий, достичь которых при Совке можно было, только заработав геморрой, простатит и язву одновременно. Еще не позабыв тепло школьной формы, эти молодые дарования влезали в генеральские штаны, занимали руководящие кресла в правоохранительных и контролирующих органах, председательствовали в советах директоров финансовых корпораций, жали на кнопки для голосования на парламентских заседаниях.

Очень рано утром, за час до официального начала рабочего дня, Таратута собрал у себя в кабинете всех руководителей среднего звена на совещание и уверенным (надо отдать ему должное) голосом произнес несколько дежурных фраз из серии «распустились тут без меня» и «вот теперь я наведу порядок».

После чего совещание было объявлено закрытым, но Сычу было велено задержаться. Как выяснилось, только затем, чтобы на повышенных тонах обвинить его, человека с двадцатилетнем стажем работы в органах, в вопиющей некомпетентности, близорукости и полной неспособности направлять и контролировать действия своих подчиненных.

– Вы здесь человек новый и еще не успели вникнуть в то, что показатели работы моего отдела на порядок выше, чем в других службах, – счел нужным вставить Сыч, и совершенно напрасно. Если до этого Таратута был на взводе, то теперь вообще пошел вразнос.

– Показатели твоего отдела, майор, сейчас в следственном изоляторе сидят. По обвинению в убийстве полковника внутренних дел. Вот где твои показатели! Показатели! Можно подумать, я не знаю, как вы эти показатели поднимаете.

Намек был слишком прозрачен, чтобы его не понять. Год назад во время парламентских выборов отец нового начальника УБОПа Михаил Степанович Таратута и заместитель мэра Вадим Мирославович Юрцышин баллотировались по одному и тому же избирательному округу. Избирательную компанию последнего, как уже было сказано, финансировал все тот же Пасечник, но и Лапов со своей стороны тоже гадил, как мог, конкуренту Юрцышина. То фуры с грузом, принадлежащим Таратуте-старшему, сотрудники УБОПа задержат, то склады опечатают. Только все напрасно. У Таратуты тоже подвязки были, не чета Юрцышинским. Он и стал депутатом. Юрцышину после подсчета голосов пришлось довольствоваться почетным вторым местом.

Сам Сыч участия в указанных безобразиях не принимал. Как нарочно, скрутило спину, и он находился на больничном; но теперь из-за ареста Тараскина он оказался самым слабым звеном, на котором Таратута решил испробовать свои силы, прежде чем начать мстить остальным.

– Вы меня обвиняете в превышении полномочий? – слегка повысил голос и Сыч, почувствовав, что терять ему больше нечего.

– Когда я тебя обвиню, будет уже поздно оправдываться. А пока я только предупреждаю, что наведу здесь порядок, даже если мне придется разогнать две трети личного состава. А вот с оставшейся третью я и буду работать. И поверьте, показатели у нас будут такие, как нужно. И все в рамках закона. Только я сильно сомневаюсь, что в этой одной трети окажетесь вы.

– Раз уж мы заговорили о признаниях невиновных людей, хотелось бы заметить, что старшего лейтенанта Тараскина виновным еще не признали. Он пока только подозреваемый.

– Превосходно. Есть чем гордиться. Только учти, когда его признают виновным, я приложу все усилия, чтобы тебя здесь не было. Свободен, майор.

Руслан Петрович вышел, еле сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью.

– Со мной все в порядке, – сказал он в ответ на неуклюжую, но искреннюю попытку Качибадзе поддержать его. – А ты, Давид, впрямь делом займись. Дай мне одному побыть.

– Уже ухожу. Только информацию вам передам и исчезну. Тут свидетель один объявился. По делу Тараскина. Но если вам не до этого, тогда я попозже.

Тараскин – вот уж действительно проблема из проблем. И даже не потому, что из-за него Сычу скорее всего придется распрощаться с должностью. Проблема состояла в том, что Сыч для себя так и не определил, верит он в его виновность или нет. Подозревает его или нет. Руслан Петрович чувствовал себя как человек, пытающийся одновременно усидеть на двух стульях. Причем на стульях, которые стояли в разных углах комнаты.

– Какой еще свидетель?

Качибадзе достал из кармана цилиндрическую коробочку с витамином С, не спеша открыл крышку, вытряхнул на ладонь четыре таблетки и, не обращая внимания на недовольно покосившегося Сыча, кинул в рот. Сказал, жуя:

– Который видел Тараскина возле дома Лапова в день убийства.

Только этого не хватало. Значит, все-таки Тарас был там, возле дома. А ведь когда совсем недавно он навещал Юлия в СИЗО, то после разговора с ним уже почти поверил, что все обвинения вздорны.

– Он видел его ночью? В котором часу?

– Нет, это было уже днем. Во второй половине дня.

Во второй половине дня полковник был уже мертв. А машина с его телом уже стояла возле дома Тараскина. А сам Тараскин был возле дома полковника. Зачем? Заметал следы?

– Надо было сюда твоего свидетеля привести.

Качибадзе довольно потер руки:

– Так я и привел. Он в коридоре дожидается. Вы должны были его заметить, когда возвращались.

В коридоре и вправду кто-то маячил, но Сычу было не до смотрения по сторонам.

– Давай его сюда.

Свидетеля звали Андрей Витальевич Гоца. Он жил в том же доме, что и Лапов, правда, знаком с ним не был.

Сыч показал ему четыре фотографии, спросив, не узнает ли он изображенных на них людей.

– Вот этот, – Гоца не раздумывая ткнул пальцем в снимок с Тараскиным. – Да я уже показывал его вашему коллеге.

– При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

– Ну, до знакомства у нас дело не дошло. Я возле машины был. Отъезжать собирался. А тут он. Попросил передвинуть тачку на другое место. Я ему: зачем, а он мне в нос удостоверением ткнул – передвинь, говорит, кому сказал. Весь такой нервный.

– Нервный?

– Вернее будет сказать, встревоженный.

– А машина ваша где стояла?

– Да возле дома.

– Напротив подъезда, где жил покойный Лапов?

– Не то чтобы совсем напротив, но в общем да.

– Лапов тоже ставил на это место машину?

– Тоже. Асфальт ведь общий. Именных мест не было. Кто первый подъедет, тот на пустое место и поставит.

– Что было дальше? Вы подчинились?

– Ну да. Зачем мне проблемы, тем более что все равно уезжать собирался. Отъехал я, стало быть, а самому интересно стало, что он делать-то будет. Остановился я у конца дома. Смотрю за ним. А он на корточки присел и стал асфальт разглядывать. Как бы искал чего. Пальцем землю тыкал. Это уж потом мне сказали, что на том самом месте соседа убили, а тогда я и не знал. Посидел он, значит, немного на корточках, после поднялся и принялся вокруг ходить. К детской площадке прошелся. И все время с головой опущенной, будто бы искал что-то. Какую-то штуку поднял. То ли палку, то ли железки кусок, мне с моего места плохо видно было. Причем так поднимал, будто запачкаться боялся. Через платок. Мне это хорошо видно было. Платок белый такой был, яркий. Посмотрел на эту штуку, которую поднял, головой покачал и на место положил. Потом отошел к скамейке, сел и закурил. И вид такой был у него – потерянный-потерянный.

– И долго он сидел?

– Не знаю. Как он только сел, так я сразу и уехал. Меня жена ждала. Я за ней на работу заехать должен был.